Пар не выходил, а тек водопадом из лошадиного рта Анцетонова, пока он шагал по Рю Шампионне, чем-то напоминавшей Рю д’Осей: узкая и в то же время чрезмерно широкая, непроходимая, удушающая каскадами крыш вроде бы обновленных, но безнадежно старых домов. Так, по крайней мере, показалось Анцетонову. Он юркнул в винный магазин, пересчитывая подушечками пальцев наизусть знакомую мелочь. «Была ночь, я шел домой, в руке сжимая недопитый виски», – хихикнул про себя Анцетонов, взяв теплую бутылку в руки, отсчитал сантимами три евро, бросил на блюдечко и потащил бутылочку той, кому она предназначалась.

А вот и необходимый подъезд: массивная деревянная дверь коричневого цвета, за ней – обшарпанные лохмотья стен и витиеватая узкая лесенка, продуваемая всеми ветрами из маленьких окошек-бойниц. Скрипя, взлетел по ступеням.

Остановился перед крохотной дверцей, похожей на старуху, сгорбившейся под натиском известчатого потолка, нависшего над ней вселенской тяжестью. Улыбнулся сам себе. Нарисовал тем самым довольный вид, хотя в глазах сохранилась влажная печаль. Постучал. Раз. Потом снова. И еще раз – увереннее, чтобы наконец стало слышно.

Дверь открылась без малейшего скрипа. Анцетонову даже показалось, что на двери не было петель, будто она одной лишь милостью Божьей висела в проеме. На пороге стояла Татьяна Михайловна Горичева: от природы доброе, но с преклонными годами совсем покруглевшее личико, на ногах – почти больничные тапки, а выше – теплые, но все же хлопковые носки, спортивные штаны, бежевая кофта и видавшая виды черная шаль, молодецки перекинутая через горло. Вопреки нищенскому виду, облик ее выражал максиму человеческого достоинства, увенчанного красной оправой прямоугольных очков.

Анцетонов опешил. Это была даже не комната и не комнатушка, а крохотный чердак: кровать в две трети человеческого роста, на стене – любительская и наивно-кощунственная репродукция «Троицы» Рублева.

Чердак этот сперва показался Анцетонову горизонтальным. Он ошибался. Присев на крохотный табурет, Анцетонов обнаружил, что чердак Горичевой на самом деле вертикальный, но вертикальность его становилась очевидной лишь при взгляде снизу вверх, когда потолочные чердачные доски раскрывались, словно грудина мертвеца на анатомическом столе. Чердачная келья Татьяны Горичевой, казалось, была подвешена в воздухе, и Анцетонов, осознав это, смог разве что предложить хозяйке бутылку вина – впрочем, храня полное молчание и лишь улыбаясь, демонстрируя готовность принимать гостеприимство.

– Юра Мамлеев! – воскликнула Горичева в искреннем восторге, попутно чуть прихлопнув в ладошки.