Советников императора больше всего беспокоило то обстоятельство, что он, казалось, начал скатываться в фатальную меланхолию, которая постигла его мать, Иоанну Безумную. К 1553 году «неприятности с душевным здоровьем» императора стали настолько серьезными, что он начал терять «доброту манер и обычную любезность». Карл мог часами предаваться грустным размышлениям, а затем вдруг начинал «плакать, как дитя». В таком состоянии к нему никто не осмеливался приблизиться, и работа правительства замирала. Послы месяцами ожидали аудиенции, а некоторые, теряя терпение, отправлялись домой, бормоча под нос, что, должно быть, император либо умер, либо «не годится, чтобы править».

Вот в эти времена Карл и возжелал переложить свою тяжелейшую ношу на сына. Он не видел причин откладывать передачу власти до своей смерти и решил научить наследника всему, что тот должен был знать, а затем, убедившись, что, Филипп достаточно уверен в себе, чтобы править и снискал преданность подданных, надлежащим образом организовать отречение от престола в пользу сына. Единственным изъяном в этом плане — и по этой причине император предавался «достойной внимания печали» — было то, что Филиппа Испанского, сына Карла V и Изабеллы Португальской, не любили почти все подданные императора.

Принц Филипп был мрачным, напыщенным и довольно вялым молодым человеком двадцати шести лет, чье воспитание оставило ему немного простора для проявления оригинальности и независимости. Телосложения он был хрупкого и невысок ростом, однако двигался с достоинством. Именно это сдержанное испанское достоинство ошибочно принималось чужестранцами за надменность и высокомерие к будущим подданным. Покатый лоб делал Филиппа немного выше ростом и старше, но, если присмотреться, в его лице можно было обнаружить некоторое обаяние. Трогательное, почти детское. И взгляд у него был какой-то страдальческий. Мягкий взгляд больших глаз, которые взирают с портретов инфанта, наводил на мысль, что их гордому обладателю скучно. Но в них также можно было разглядеть и смутную мечтательность. Темные круги под ними скорее всего имели смешанное происхождение — тут было виновато и беспутство, и расстройство пищеварения, — но они придавали его лицу выражение грустного благородства. Казалось, он выглядел так, словно желал бы быть кем-то другим, — как бы давал понять, что хотя и исполняет как положено все требования церемониальной куртуазности своего ранга, но тяготится этим, как наследственным недугом, от которого ему бы хотелось найти лекарство.

Как мог, Филипп старался получать удовольствие от обычных развлечений молодого аристократа — немного охотился и умел постоять за себя в рыцарском поединке. Не раз побеждал в турнирах фламандского капитана графа Мансфелдта, человека много старше и с военным опытом, а однажды завоевал приз «дамское копье» в виде великолепного рубина. Был случай, когда копье соперника ударило его в шлем с такой силой, что наследный принц на несколько часов потерял сознание, но, к счастью, все осталось без последствий. Французы говорили, что Филипп настолько слаб в рыцарских поединках, что ему трудно найти соперника, который был бы еще слабее, но их мнения слишком пристрастны, чтобы им можно было доверять. Вероятнее всего, Филипп сражался в поединках так же, как делал все остальное: правильно, но не вкладывая души. К двадцати шести годам принц начал сокращать свои физические занятия по причине здоровья. Мешали хрупкое сложение и хроническое заболевание желудочно-кишечного тракта. Ел он мало и в основном мясо, поскольку считал, что рыба, фрукты и другая пища содержат вредные соки. Кроме того, Филипп нуждался в длительном сне, поэтому все его «домашние развлечения» были по возможности облегченными. «Его природа, — писал о Филиппе венецианский посол Суриано, — более склонна к спокойствию, чем к физическим занятиям, она больше подходит к отдыху, чем к работе».