Со сторонниками Дадли в основном было покончено. Герцога казнили вместе с двумя главными сподвижниками, а его сыновья и невестка Джейн сидели в Тауэре. Нортгемптон и Суффолк тоже провели некоторое время в тюрьме, по затем были отпущены, а маркиз Винчестер, Пембрук и десять других, подписавших «Порядок наследования», согласно которому Мария лишалась прав на престол, теперь заседали в королевском Совете. Решение Марии не только помиловать сторонников Дадли, но и дать большинству из них места в своем правительстве, многие не одобряли. А оказавшемуся на свободе Суффолку скоро предстояло себя еще проявить.

Что же касается еретиков и схизматиков, под которыми Ренар подразумевал всевозможных протестантов, то их противостояние росло. Мария начала возвращать католицизм осторожно и очень медленно, но большинство идейных противников старой веры с каждым днем становились все более и более крикливыми. Тон задавал Кранмер. Мария к мятежному архиепископу отнеслась весьма терпимо. Вместо того чтобы заточить его в тюрьму как государственного преступника, она ограничилась лишь домашним арестом. Однако Кранмер королевской милости не принял и в лоно святой римской церкви не вернулся. Он написал острый памфлет против мессы и спустя очень короткое время попал в Тауэр, присоединившись к бывшему Лондонскому епископу Ридли и пламенному протестантскому проповеднику Латимеру. Вызывающее поведение Кранмера прибавило храбрости его единоверцам, которые на все попытки Марии прийти с ними к какому-то пониманию ответили яростными нападками и грубыми оскорблениями. В конце октября был организован теологический диспут, где четыре ученых-протестанта вели дебаты с шестью католическими учеными-богословами. Встреча эта совпадала по времени с парламентским обсуждением альтернатив в религиозном законодательстве, но вместо того чтобы каким-то образом просветить законодателей, теологи чуть ли не передрались друг с другом. Аргументированная дискуссия уступила место «скандальным пререканиям», оставив у парламента и публики тяжелое впечатление. В день закрытия парламентской сессии неизвестные злоумышленники нашли дохлую собаку, выбрили ей голову на манер тонзуры священника и швырнули в окно зала аудиенций королевы.

Все свои надежды протестанты возлагали на последнего врага Марии (в списке Ренара) — ее сводную сестру Елизавету. Взаимную неприязнь Мария и Елизавета унаследовали от своих матерей. Несмотря на то что Мария предпринимала искренние попытки проявить к младшей сестре доброжелательность, между ними даже нейтралитета никогда не существовало. Кем, спрашивается, могла считать Елизавету Мария? Разумеется, бастардом, и только бастардом. В разговоре с Ренаром она однажды саркастически заметила, что Елизавета — это «отпрыск той, о чьей „доброй“ славе он, конечно, наслышан и которая получила по заслугам». По свидетельству Джейн Дормер, королева убежденно придерживалась версии, что Елизавета вообще дочь не Генриха VIII, а музыканта Марка Смитона. Мария любила повторять, что у нее «черты лица» Смитона и что с точки зрения морали она недалеко ушла от своей матери. В ранней молодости Елизавета скомпрометировала себя неосторожным флиртом с Томасом Сеймуром и с тех пор приобрела репутацию распутницы. Да что там, ведь трудно было ожидать, что дочь Анны Болейн вырастет добродетельной, и Марии нравилось перечислять «черты, которыми она напоминала свою мать», как важный довод в пользу того, что Елизавета не имеет никаких прав на престол. Ренар считал, что принцесса похожа на Анну Болейн в другом. «Она обладает, — писал он, — необыкновенной способностью очаровывать», то есть силой обаяния заманивать людей в капкан и подчинять своей воле. Он был уверен, что Елизавета вовсю использовала это качество, чтобы окрутить Кортни и, став его женой, через мать влиять на королеву.