Председатель Госдумы Г. Селезнев сразу же разослал письмо всем депутатам. Естественно, это моментально стало достоянием окружения Ельцина, и «семья» должным образом отреагировала.

Но сначала о том, почему с этой очень важной, как считал и продолжаю считать, инициативой выступил я сам. Абсолютно искренне считал, что Ельцину неловко быть автором проекта, который обеспечивает прекращение кампании по импичменту и гарантию его неприкосновенности после окончания конституционного срока. Думал, что ноябрьский разговор с Ельциным дает мне право на инициативу. Но при этом за президентом оставалась возможность корректировки текста заявления — в моих письмах подчеркивалось, что после одобрения предлагаемого подхода проект будет согласован с Ельциным.

Не скрою, я не очень стремился к предварительному одобрению текста письма, зная, что любой разговор на эту тему упрется в позицию «семьи», а просчитать эту позицию было совсем не трудно. Очевидно, при этом я не придал значения, а зря, тому, что, когда я направлял в парламент свои письма, президент находился в Центральной клинической больнице. Это было активно использовано против меня.

Сразу же на мою инициативу отреагировал Березовский. Отвечая на вопрос главного редактора газеты «Коммерсант», он сказал:

— Предложение Примакова — не желание стабилизировать политическую ситуацию, а желание проявить себя. А это опасно… Я увидел в Примакове человека, желающего сначала стать президентом, а потом думать о России.

Я воспринял это заявление не столько как сигнал, подаваемый Ельцину, но как отражение уже сформировавшейся точки зрения Кремля. И оказался прав.

До начала очередного доклада, когда телевизионщики снимают «картинку», Ельцин, насупившись, сказал мне:

— Что вы такое выделываете за моей спиной? — Встретив мой недоуменный взгляд, разъяснил: — Речь идет о вашем обращении в Госдуму.

— Борис Николаевич, я хотел бы разговор с вами вести не под прицелом телекамер.

— Хорошо, оставьте нас вдвоем, — сказал президент тележурналистам.

— Разве вы не помните предысторию? Мы с вами обсуждали вопрос о гарантиях президенту после его отставки. Речь шла не именно о вас, а вообще о президенте России. Я, естественно, считал и считаю, что нужно этот вопрос решить, но его следует рассматривать не самостоятельно, а в контексте других проблем, которые в совокупности будут служить стабилизации в обществе.

— Все равно, — сказал Ельцин, — вы должны были согласовать эту инициативу.

Из «источников Кремля» в СМИ немедленно поступила информация, что разговор президента и главы правительства был «тяжелым». Но шар был запущен, и предложение получило широкий резонанс. В результате администрации пришлось, в свою очередь, проявить инициативу. Заместитель главы администрации О. Н. Сысуев весьма добросовестно, со знанием дела возглавил подготовку альтернативного документа. Не думаю, что такой подход Сысуева был по душе всем в окружении Ельцина. Не всем им понравился — уверен в этом — и тот факт, что провести совещание членов Совета безопасности, посвященное подготовке этого документа, президент поручил мне. Это свидетельствовало о том, что чаша весов еще не склонилась в пользу тех, кто разрабатывал планы моей отставки. А может быть, такая комбинация предусматривалась с целью показать общественному мнению, что я «переориентировался»?