Я был до такой степени под властью этого двойного чувства любви и ненависти, что при каждой встрече с русским, в Польше или где-либо в другом месте, кровь бросалась мне в голову, я бледнел и краснел, так как каждый русский казался мне виновником несчастий моей родины. Дела моего отца, прежде всего требовали как можно более быстрого приведения их в порядок. Три четверти его состояния, заключавшегося в поместьях, расположенных в тех провинциях, которые были захвачены русскими, находились под секвестром. Земли эти были заложены; таким же образом пришло в расстройство состояние многих наших соотечественников. Ходатайства Австрийского двора за моего отца остались без результата. Екатерина не могла простить моим родителям их патриотизма и их причастности к восстанию Костюшко. “Пусть оба их сына, заявила она, явятся ко мне, и тогда мы посмотрим”. Она хотела держать нас в качестве заложников.

Итак, наш отъезд в Петербург являлся необходимостью. Отец, такой добрый, такой деликатный, не решался прямо требовать от нас этой жертвы, но именно эта неоценимая его доброта взяла верх над всеми нашими соображениями».

Варвара Головина рассказывает о знакомстве великого князя Александра с молодыми заложниками-поляками: «Я должна была раньше сказать о приезде двух братьев князей Чарторыйских. К несчастью, они играли слишком большую роль, чтобы не упомянуть о них в моих записках. Они часто бывали у нас. Старший был замкнут и молчалив, он выделялся своим серьезным лицом и выразительными глазами. Это был человек, способный возбудить страсть. Младший, живой, подвижный, напоминал француза. Великий князь Александр поначалу очень привязался к ним. Через несколько месяцев после приезда они были назначены камер-юнкерами. Императрица отличала их из-за их отца, заметного человека в его отечестве. Поляк до мозга костей, он не мог к нам хорошо относиться. Ее величество хотела покорить его, милостиво обходясь с его детьми… Александр все теснее сближался с князьями Чарторыйскими и с другом старшего из них, молодым графом Строгановым. Он не расставался с ними. Общество окружавших его молодых людей привело его к связям, достойным осуждения. Князь Адам Чарторыйский, особенно поощренный дружбой великого князя и приближенный к великой княгине Елизавете, не мог смотреть на нее, не испытывая чувства, которое начала нравственности, благодарность и уважение должны были бы погасить в самом зародыше».

При Дворе достаточно полунамека для того, чтобы роман, возможно, существовавший только в воображении, тут же стал темой обсуждения придворных сплетников и сплетниц. Подозрения в неверности — слишком действенное оружие, чтобы не воспользоваться им в своих целях. Особенно, если эти подозрения касаются молодых и пылких людей, еще не научившихся осторожности. Особенно, если речь идет о сближении наследника с представителями влиятельного польского рода.