Коллега Цебриковой, Семен Афанасьевич Венгеров, вновь опубликовавший ее письмо в России в 1906 г., удивлялся: «В наши дни даже партия правового порядка выставляет более радикальные требования, чем сотрудница радикальных “Отечественных записок”, в наши дни даже военно-полевому министерству Столыпину не пришло бы на ум возбудить преследование против автора “Письма”».

В самом деле, Цебрикова отправилась не на каторгу, а «всего лишь» в ссылку на три года в города северо-востока Вологодской губернии (Яренск, затем Сольвычегодск), а затем почти 25 лет прожила в Смоленской губернии под надзором полиции без права въезда в столицы Российской империи.

Но надо сказать, что письмо Цебриковой долго еще не давало покоя русским монархистам. Вот какую «версию» этой истории излагает Илья Дмитриевич Сургучев, писатель и драматург, некогда публиковавшийся по протекции Горького, а после уехавший в эмиграцию: «Император Александр Третий был очень остроумный человек… Арестовали по какому-то политическому делу писательницу Цебрикову и сообщили об этом Государю. И Государь на бумаге изволил начертать следующую резолюцию:

— Отпустите старую дуру!

Весь Петербург, включая сюда и ультрареволюционный, хохотал до слез. Карьера г-жи Цебриковой была в корень уничтожена, с горя Цебрикова уехала в Ставрополь-Кавказский и года два не могла прийти в себя от “оскорбления”, вызывая улыбки у всех, кто знал эту историю. Это был на редкость веселый и простой человек».

Каким же человеком был император, так «остроумно» и «милосердно» поступивший с писательницей и журналисткой, пытавшейся донести до него «свою» правду?

На своем месте

На своем месте

До 1865 г. все складывалось как нельзя лучше. Наследник — старший сын императора Александра II, красивый, умный, образованный великий князь Николай, а тучному и медлительному, добродушному увальню Александру, которого в семье называли «Бульдожкой», выпадала военная служба, а с ней он уж как-нибудь да справился, от него не требовали ничего, что выше его сил, и детство его было самое счастливое.

И главные в этом, разумеется, отец и мать. Позже Александр Александрович писал: «Если есть что доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно нашей дорогой милой Мамб. Никто из гувернеров не имел на меня никакого влияния, никого из них я не любил (кроме Б.А. Перовского, да и то позже); ничего они не могли передать мне, я их не слушал и на них не обращал решительно никакого внимания, они для меня были просто пешками. Мамб постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говению; своим примером и глубоко христианской верою приучила нас любить и понимать христианскую веру, как она сама понимала. Благодаря Мамб мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили и веру, и Церковь. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда Мамб выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила, что ответить, успокоить, побранить, одобрить и всегда с возвышенной христианской точки зрения… Папа́ мы очень любили и уважали, но он по роду своих занятий и заваленный работой не мог нами столько заниматься, как милая, дорогая Мамб. Еще раз повторяю: всем, всем я обязан Мамб: и моим характером, и тем, что есть!».