Паника на улицах Москвы оказалась настолько сильной, что лишь сыновья Прокофьева, его вторая жена и несколько приживалок узнали о смерти композитора. Балетмейстер и танцовщики Большого почтили его память в студии. Лавровский оставил небольшую заметку о похоронах в дневнике, написав в субботу 7 марта: «Похоронили С. С. Прокофьева». В понедельник 9 марта хореограф написал: «Я поехал на Красную площадь. Хоронят И. В. Сталина». Во вторник 10 марта он уже вернулся к работе с Улановой над постановкой «Сказа о каменном цветке»: «Я поставил танец Катерины в хижине. Думаю, вышло неплохо»[657].

Премьера прошла на сцене Большого 12 февраля 1954 года, и балетмейстера мягко, но решительно раскритиковали в газетах того сезона. В «Правде» заметили, что он должен был оживить ансамбли и расширить адажио. Балет показался зрителям неуверенным черновым наброском, иллюстрацией неясной аллегорической задумки.

Работа Прокофьева тоже вызывала споры, но он уже покоился с миром. Таким образом, вся ответственность «по нахождению хореографической экспрессии главной идеи — демонстрации народного духа в его работе и постоянном стремлении к красоте и совершенству»[658] пала на Лавровского.

Зарубежные журналисты нашли множество положительных моментов не только в музыке, но и в самой постановке. Гаррисон Солсбери[659], заведующий московским бюро New York Times, назвал Уланову «сказочной феей», чей образ контрастировал с «жуткими на вид работниками, закованными в цепи и добывавшими камни в подземных пещерах». Его восхитили «сияющие сталактиты» дворца Хозяйки Медной горы, «странные сюрреалистичные жабы из малахита и гномы из асбеста, которые будто бы прилетели с другой планеты»[660]. «Сказ о каменном цветке» стал последней большой работой Лавровского.

После смерти Сталина и с приходом Хрущева в Советском Союзе наступил период «оттепели», отмеченный пересмотром и осуждением сталинизма и «культа личности». С очередной сменой политического настроения поменялись и эстетические ценности. Лавровский попытался уйти от правил драмбалета, но не смог впечатлить второстепенного композитора Михаила Чулаки[661], который с 1955 по 1959 и, после временной отставки, с 1963 по 1970 годы занимал пост директора Большого театра[662]. По мнению Чулаки, хореограф тратил свой талант на «странные эксперименты», например, попытку поставить экспрессионистический балет Белы Бартока[663] «Чудесный мандарин». «Он полностью уничтожил целостность этого балета, — негодовал директор, — превратив романтических разбойников с гор в парижских гангстеров»[664]. На самом деле Лавровский не делал ничего подобного. В балете Бартока попросту не было никаких разбойников. Чулаки перепутал спектакль с веселой постановкой Кароля Шимановского[665].