В любом случае «Чудесный мандарин» оказался необычным проектом для Большого и вызвал гнев ЦК, раскритиковавшего Лавровского в 1961 году за его циничные попытки «пропагандировать нереалистичные композиции, чуждые духу нашего искусства»[666]. Даже по более мягким культурным меркам «оттепели» он зашел слишком далеко и должен был быть поставлен на место. Отзыв цензоров из ЦК дошел до министерства культуры (заменившее Комитет по делам искусства при Хрущеве), руководства театра и самого Лавровского. Чулаки принял участие в осмеянии, отчасти, потому что никогда не любил Бартока, и даже назвал его музыку «формалистской» и «буржуазной» во время визита в Будапешт в 1949 году[667]. Директор повторил мысли, озвученные ЦК, о любви Лавровского к «патологическим опытам», демонстрируя собственную преданность партии[668]. Чулаки понимал, что не все может «оттаять» во время «оттепели».

Время Лавровского как в политическом, так и в художественном плане, прошло. В 1963 году Чулаки не дал хореографу присоединиться ко вторым гастролям балетной труппы в Лондоне, несмотря на все уговоры танцовщиков. Уланова заявила, что балетмейстер должен быть включен в список, чтобы репетировать с артистами свой шедевр 1940 года «Ромео и Джульетта», но ее протест был довольно скромным, возможно потому что она сама желала занять место руководителя. В следующем сезоне директор отослал Лавровского в хореографическое училище и заменил его на статного деятеля будущего — 37-летнего ленинградца Юрия Григоровича.

Лавровский хорошо знал преемника, ведь в северной столице тот использовал критику по поводу постановки «Каменного цветка» правильным образом и создал собственную версию балета с молодыми танцовщиками. Сначала он столкнулся с сопротивлением вышестоящих лиц (на тот момент сам Григорович работал помощником балетмейстера), но смог настоять на своем и добился их расположения. Григорович взял лучшие идеи постановки Лавровского и избавился от раздражающей пантомимы вместе с ее музыкальным сопровождением. Их заменили танцевальные сюиты, многие из которых были созданы значительно раньше. Начинающий хореограф продемонстрировал всю широту души Данилы-мастера и смягчил образ главной героини. В его постановке было меньше жестикуляции, и несмотря на мнения о том, что Григоровичу удалось восстановить симфонизм балета, балетмейстер с трудом сумел разработать осмысленную хореографию.

Адаптированная версия «Каменного цветка» появилась на сцене Большого лишь через 5 лет, но на премьере 7 марта 1959 года публика тепло приняла балет и молодого хореографа. Только что приехавший в Москву корреспондент New York Times установил очевидную связь между спектаклем и робкими реформами «оттепели». «Это был замечательный вечер, — заключил Осгуд Карутерс, присутствовавший на показе вместе с Шостаковичем и послом США в СССР Льюэллином Томпсоном, — возможно, не слишком новаторский, но несомненно это огромный прогресс для Большого театра». В первом действии было несколько погрешностей, партиям не хватало разнообразия, необходимого для экспрессивного сюжета, но во втором акте танцовщики стали «одним из чудес. Действие разворачивается на рынке, где можно повстречать всех мыслимых типичных русских жителей, кружащихся в танце. На контрасте с их неистовством выступает ансамбль цыган, расслабленно прохаживающихся по сцене. Все завершается блестящим выступлением цыганского трио»[669].