Режиссер Сергей Эйзенштейн вернулся со съемок «заграничного материала» в начале мая 1932 г. и понял, что недовольство и гнев вождя дело не шуточное, тем более что Синклер не отдал отснятые материалы, а частично продал их Голливуду, чтоб компенсировать долги. Отснятое безуспешно попытался добыть Александров, которому для этого разрешили задержаться в США, а когда он вернулся, то они вместе с Эйзенштейном написали Сталину письмо с просьбой принять их для обсуждения вопроса об отснятом в Мексике материале. Полученный ответ гласил: «Не могу принять, некогда»[467]. Но зато Александрову была устроена дружеская встреча со Сталиным на даче Горького в Горках. Именно его, а не Эйзенштейна Сталин расспрашивал об итогах их поездки за границу и именно его Сталин вскоре назначил главным кинорежиссером по разряду советской комедии[468]. Дороги учителя и ученика, которые стали расходиться еще в Мексике[469], окончательно разошлись в 1934 г., когда Александров женился на актрисе Любови Орловой, а Эйзенштейн – на своей давней помощнице Пере Аташевой.

Как в XVII в. при абсолютизме, Эйзенштейн «за самовольство» оказался в опале. Летом 1932 г. Сталин поручил Кагановичу персонально наблюдать за Эйзенштейном: «Обратите внимание, – писал он соратнику, – на Эйзенштейна, старающегося через Горького, Киршона и некоторых комсомольцев пролезть вновь в главные кинооператоры СССР. Если он благодаря ротозейству культпропа добьется своей цели, то его победа будет выглядеть как премия всем будущим (и настоящим) дезертирам. Предупредите ЦКмол»[470]. На это распоряжение Каганович незамедлительно «взял под козырек»: «Насчет Эйзенштейна я соответствующие меры приму. Надо урезать «меценатов», либеральствующих за счет интересов государства»[471]. Сталин откровенно испугался, что потеряет для своей «державы» большой и влиятельный талант, а когда тот вернулся, то стал унижать и ломать его, добиваясь покорности и безусловной исполнительности. Такое пристальное внимание уже в те годы могло привести или на более высокие, чем прежде позиции, или в лагерь уничтожения. Кроме того, за время отсутствия Эйзенштейна в стране резко изменились «запросы эпохи»: безликая «масса», классы, формации, революции уходили с экрана, а если присутствовали, то в виде «типичных представителей» этих сил, т. е. народных предводителей (Чапаев, Щорс, Пархоменко…) и таких вождей «всех времен и народов», как Ленин – Сталин или помельче: Ворошилов, Киров и др. Набирала силу историческая тематика: в отличие от школьных учебников, куда уже вовсю пытались по дореволюционному списку разместить князей, царей и бывших «сатрапов», на экранах пытались изображать народных вожаков, как вымышленных («Юность Максима»), так и реальных (Пугачева, Разина, Ермака и др.). Требования сверху транслировались вниз, а оттуда исполнителям; Эйзенштейна, как и других, переориентировали по части героики. Как это тогда делалось, Эйзенштейн в сказочно-шутливой и злой форме описал в мемуарах: