Следующие письма к Эйтингтону весьма красноречивы в этом отношении. 1 июня 1931 г. Фрейд писал:

«Ваш вопрос о сигарах побуждает меня признать, что я вновь начал курить. Учитывая мой возраст и все неудобства, которые мне день ото дня приходится испытывать, связанный с перспективой [предотвратить новое обострение болезни] отказ от курения не представляется мне оправданным».

И 13 июля 1931 г.:

«Благодарю за Вашу посылку. Раздосадованный тем, что боль не отступает, я вновь преступил черту и [мои запасы сигар] довольно малы».

Видимо, никотин позволял Фрейду переносить боль и помогал поддерживать душевное равновесие.

Оба процитированных письма, равно как и следующее, написанное 25 июля, были отправлены Эйтингтону после 75-летия Фрейда, обеспечившего его «оправданием».

«Эмбарго на перемещения, несомненно, еще более затруднит задачу по поддержанию моих запасов сигар. Поскольку я придерживаюсь принципа, что после 75 лет человеку не следует лишать себя удовольствий, они [запасы] стремительно тают».

Однако эти письма также показывают, что в душе Фрейд все еще испытывал чувство вины[321]. Я предполагаю дальше показать, как желание и обязанность жить постепенно возобладали.

В прочих отношениях Фрейда вполне можно было считать образцовым пациентом. Он почти никогда не жаловался на свое состояние. Лишь иногда мимолетное выражение боли на его лице или невольное движение выдавали, какие он испытывал мучения. За годы нашего общения между нами установилась особая связь, не требовавшая слов. Я понимал его состояние, а он, в свою очередь, понимал, что именно я о его состоянии думаю. Слова являлись в таком случае лишь дополнительным пояснением. Никогда не придавая этому какого-то особого значения, Фрейд всегда был внимателен и великодушен к людям и проявлял самый неподдельный интерес к ним. Его способность любить, его чуткость остались с ним до самого конца.

Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.

Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем – многие из них появились в последнее десятилетие его жизни – и почти не нашел в них исправлений или описок[322].