Мари Бонапарт предприняла максимальные усилия, чтобы убедить Фрейда назначить своим личным врачом меня. В мою пользу говорило то, что я посещал когда-то его вводные лекции и принадлежал к крайне немногочисленному в те времена кругу психоаналитически ориентированных терапевтов. С другой стороны, были по меньшей мере два обстоятельства, которые вызывали у Фрейда сомнения: мой возраст (тогда мне не было еще и 32 лет) и то, что к тому времени я еще не окончил свой личный анализ. Это могло привести к тем же трудностям, с которыми Фрейд столкнулся при Дойче. Тем не менее он решил «испытать меня».

Никогда не забуду нашу первую встречу. Со времени вводных лекций Фрейд зачаровал меня не только как личность, но и как мыслитель. В душе я уже тогда был аналитиком, несмотря на то что по ряду причин посвятил себя медицине внутренних органов. Я с жадностью читал все произведения Фрейда и дружил со многими аналитиками второй волны. Свой личный анализ я начал в 1925 г. и к 1928-му мог надеяться, что уже достиг достаточной меры беспристрастности, необходимой для столь ответственной работы.

На нашей первой встрече я был приглашен во «внутренние покои» – рабочий кабинет Фрейда. Подробности тех первых встреч широко представлены в ряде биографических исследований жизни Фрейда. Возможно, наиболее поэтичное их описание было приведено Хильдой Дулиттл в ее «Дани Фрейду» (1956) и Лу Андреас-Саломе в «Журнале Фрейда» (1958). Потому я ограничусь изложением лишь некоторых фактов.

Ни малейшего высокомерия не ощущалось в этом мудром человеке, встретившемся впервые с доктором, который был более чем на сорок лет его младше. Несмотря на сосредоточенную внимательность его необычайно выразительных глаз, я сразу почувствовал себя раскрепощенно. Особенно помогла в этом его высокая оценка успешности моего лечения Мари Бонапарт. В самое короткое время он продемонстрировал готовность установить между нами отношения на основе взаимного уважения и доверия. Перед тем как поведать мне историю своей болезни, он пожелал прояснить условия этих отношений. Упомянув лишь в самых общих чертах о «некоторых досадных недоразумениях с вашими предшественниками», он выразил надежду на то, что я всегда буду говорить ему только правду о его состоянии и ничего, кроме правды. Надо полагать, мой ответ вселил в него уверенность, что я сдержу обещание. Затем он, испытующе на меня глядя, добавил: «Пообещайте мне еще одну вещь: что, когда придет мое время, вы не позволите мне страдать понапрасну». Все это было сказано чрезвычайно просто, без всякого пафоса, но совершенно серьезно. После этого мы пожали друг другу руки.