Короче. Прежде, находясь в жесточайшей оппозиции прежнему режиму, я чувствовал себя гражданином, участником в строительстве жизни. Я был им, даже находясь в тюрьме, в ссылке, на скамье подсудимых. Я боролся, – и моя борьба имела значение. Теперь я пешка, с которой никто не считается, которая не может пикнуть. Как же не опуститься!
Нынче – дети толпой бегут в школу и весело, дружно, с великой охотой учатся.
Все это иллюстрировано соответственными изображениями.
И все это можно выставлять, не боясь возражений, – у противников рот зажат. А между тем в сентябре был опубликован официальный отчет Луначарского о положении школьного дела. Ныне, хвастался Луначарский, 5½ миллионов учеников, а в 1911 г. было 3½ (почему взят 1911, а не 1914?). Правда, есть недостатки. На 60 учеников приходится один карандаш (в год или в каждый отдельный момент?), на 22 – одно перо (то есть соответственно стальное перо или палочка?), на 100 – одна чернильница583. Учителя не получают пайков, а жалованье [получают] со значительным опозданием.
Это было напечатано. Действительность еще хуже, но это было напечатано, и притом в официальном докладе. И вот РОСТА, выставляя свою карикатуру, уверено, что никто печатно или публично не сопоставит ее с этим отчетом. До чего развращает людей безгласность!
В других карикатурах изображено, как голодают и страдают на Западе. В газетах постоянно пишут, что Запад переживает страшный кризис, голод, непомерно высокие цены и т. д. Все это, кажется, неправда, основанная на той же уверенности, что ни один знающий человек не опровергнет.
Сегодня в «Красной газете» статья «Лечить, а не кончать самоубийством»584 (кажется, так). Это о столовых. Газета признает, что в столовых систематическое хищение, что кормят они отвратительно, что все там грязно и т. д. Есть же две образцовые столовые: одна в Шлиссельбурге, другая на канатной фабрике б[ывшей] Гота. Об этих столовых были статьи уже несколько дней тому назад. Там прекрасная мебель, реквизированная из лучших ресторанов, чистота, пища превосходная. Любопытно бы проверить, но невозможно: в Шлиссельбург я ехать не могу, где эта канатная фабрика – не знаю585, а если бы и знал, то меня туда бы не пустили. Но я совершенно уверен, что все эти рассказы – вздор; мебель, может быть, и хороша, но пока она только что реквизирована, а через 2–3 месяца будет перепорчена и изгажена; пища, наверное, уже теперь отвратительная. Та столовая, где я обедал одно время (у Николаевского моста), по открытии блистала чистотой и прекрасным помещением; через три месяца она была изгажена.