Что же касается капитана Мутсо, то надо отдать ему справедливость: он во все время «дуэли» стоял слева от орудия, у колеса и спокойно следил за стрельбой.

Мы стреляли гранатой и в промежутках между выстрелами с бронепоезда. Разрывы наших гранат ложились, из-за рассеивания, то слева, то справа, вблизи бронепоезда (это, так сказать, по широте), но как хорошо по дальности – судить нельзя было, и потому капитан Мутсо то увеличивал, то уменьшал прицел, и все в пределах от трех до четырех верст.

Кажется, уже третья шрапнель нашего врага разорвалась для нас трагически: получил первую «царапину» штабс-капитан Шинкевич Федор. Тяжело раненного, снесли его за будку и передали в руки санитаров. Вскоре получил вторую «царапину» поручик Кочетков[334] – сквозное ранение в ногу выше колена. Унесли и его за будку. Третья «царапина» выпала на долю кадета, который был у нас шестым номером, контузия, очевидно, от рикошета пули или осколка камня в спину между лопатками. Неестественно выгнув спину, он ушел сам за будку. На спине у него появился продолговатый синяк, а вокруг багровая ссадина. Через три дня он вернулся в строй…

Но вот уже видим, как паровоз бронепоезда задымил. Послали оттуда еще одну шрапнель. Она разорвалась в стороне от нас, над лужицами, и ясно заметны были всплески от пулек. Подумать только, двести пятьдесят смертоносных пулек от одной шрапнели! Замечен был и шрапнельный стакан, как он, опорожненный от пуль, врезался в землю, затем подскочил и, кувыркаясь, далеко отлетел…

Тем временем бронепоезд скрылся, «вспугнутый» то ли посланным взводом корниловцев, то ли нашими гранатами, а быть может, и тем и другим.

Бронепоезд вел стрельбу только шрапнелью из трехдюймового орудия. Прямых попаданий в него нашими гранатами не наблюдалось.

Никаких повреждений наше орудие не получило. Наивно говорить о пробоинах в щите и в колесах. Шрапнельные пули орудийный щит не пробивают. Могли бы быть пробоины при разрыве гранаты вблизи щита, но в этом случае орудийный расчет царапинами не отделался бы.

Наконец мы вздохнули свободно и, возбужденные «дуэлью», стали делиться своими переживаниями. Через некоторое время к нам подошел полковник, инспектор артиллерии, отвел в сторону капитана Мутсо и стал его за что-то отчитывать, показывая на место стоянки нашего орудия. Мы решили, что это выговор за выбор такой рискованно-открытой позиции и неудачной – для корректирования стрельбы.

И тем не менее нужно отдать должное капитану Мутсо, храброму офицеру в бою и чуткому человеку в обыденной обстановке. О нем у всех знающих его всегда останется самое хорошее воспоминание.