Наконец мое обращение о предоставлении убежища было услышано, и я получила ответ из Министерства внутренних дел. Я не могла набраться смелости вскрыть конверт и отнесла его своему адвокату. Мне в любом случае было нужно, чтобы он прочел письмо, потому что я не понимала сложного юридического жаргона. Я вручила письмо Альберту, и он с улыбкой вскрыл его, не сомневаясь, что ответ будет благоприятным. Но как только он прочел вслух несколько строк, улыбка сбежала с его лица.

Он не мог в это поверить. Он был ошеломлен. Мою апелляцию отклонили. В общем и целом в письме говорилось, что война в Дарфуре не коснулась народа загава, что возвращение в Хартум не представляет для меня опасности. Пока я беседовала с «Иджис Траст», в Судане объявили свободу слова, так что проблем из-за этого у меня не возникнет. Письмо завершалось заявлением, что нам обоим, Шарифу и мне, отказано в убежище в Великобритании. В очередной раз мы оказались в списке подлежащих немедленной депортации в Судан.

Дочитав письмо, Альберт просто остолбенел. На его лице было написано полнейшее недоумение. Я же ощущала огромную пустоту. Какой смысл продолжать, думала я. Зачем все это тянуть?

Но разгневанный Альберт не позволил мне опустить руки. Мы подадим еще одну апелляцию, сказал он. Мы обратимся в Верховный суд. Если понадобится, дойдем до Палаты лордов, но не сдадимся.

Альберт приступил к подготовке второй апелляции, а мы с малышом Мо и Шарифом вернулись в нашу лондонскую квартирку. Я пала духом, мне было очень плохо. И еще я была испугана. Все, чего я хотела, — остаться здесь, в покое и безопасности. Я хотела вернуть чувство собственного достоинства, хотела внести вклад в это общество. Я была квалифицированным врачом и знала, что этой стране нужны врачи. Но вместо этого Министерство внутренних дел заставляло нас жить на подачки, утверждая, что моя история была сплошной ложью.

Раз в неделю я была вынуждена ходить в миграционный центр. Там я расписывалась за всю семью, и у меня брали отпечатки пальцев. Центр походил на тюрьму. Именно здесь просителей убежища хватали охранники. Их бросали в камеры, расположенные прямо в том же здании, а оттуда доставляли в аэропорт и депортировали назад в страны, из которых они бежали. Находиться в этом помещении было невыносимо тошно, и всякий раз меня охватывал ужас, что с малышом Мо и мной случится то же самое.

Люди из «Иджис Траст» обратились ко мне во второй раз. Мое первое свидетельство возымело громадный эффект, сказали они. И вот теперь они организовывали Всеобщий день Дарфура — всемирную кампанию с общественным резонансом. Никто точно не знал, сколько человек убито в Дарфуре, но в сообщениях упоминались сотни тысяч. Цифры ошеломляли. Всякий раз, когда я думала об этом, в воображении вставала родина, залитая кровью, полыхающая пламенем. Миллионы и миллионы бежали в Чад, в лагеря для беженцев, но даже такой лагерь становился местом безысходных страданий. Одному Богу было ведомо, где находилась моя семья.