Подъезжает Ника Максимов: «Я ранен в грудь, что делать?» Поняв смысл нашего, казалось бы, безумного маневра, я говорю Максимову сесть на пулеметную тачанку, так как сейчас мы пойдем в атаку. Вдруг – команда строить колонну поэскадронно, что мы выполняем, как на учении, передавая команду задним эскадронам. Затем команда:

«Полк, строй фронт», что совершенно неожиданно, так как казалось, что мы поэскадронно пойдем левым плечом вперед и выстроим фронт лицом к противнику. Но генерал судил иначе, и, может быть, он был прав, но маневр оказался необычайно трудным. Я со своим эскадроном выстроил фронт вправо, а все остальные эскадроны влево, но задним эскадронам пришлось идти усиленным галопом и продолжать его после команды «Левое плечо вперед». Полк заворачивал, охватывая фланг противника, тогда как мой эскадрон был осью захождения.

В эту минуту сильный удар в грудь чуть не выбросил меня из седла, я схватился за гриву лошади и грудь. Боль была такой, что хотелось кричать. Ко мне подъехали наших два взводных унтер-офицера, оба кадеты, Кейгерист и Михальский[312], но по сигналу командира мы, сверкнув клинками, пошли в атаку. Мне приходилось сдерживать аллюр эскадрона, давая эскадронам 2-й гвардейской дивизии заскакать во фланг и тыл. Большевики остановились и начали сбиваться в кучу, тащили какой-то ящик, вероятно, ленты для пулемета.

Теперь уже видны были лица, и, усиливая аллюр, раздалось мощное «Ура!» скачущей конницы. Психологический момент был позади – большевики воткнули штыки в снег и подняли руки. Взято было более 800 пленных, которых отвели от винтовок, и лейб-драгунам было поручено отправить их в тыл и передать корниловцам. Видя такую наступающую на них колонну, корниловцы открыли огонь, и наши пленные рассеялись по полю. Пришлось их наново собирать.

Когда мы благополучно доскакали, возбужденные победой, тут же на снегу Максимова и меня раздели. У Ники рикошетированная пуля застряла между ребрами, а у меня пробиты были две шинели, кожаная куртка, шарф, меховой тельник и разбита эмаль на Георгиевском кресте. Как воспоминание – грандиозный синяк. Пока перевязывали раненых, к полку подошли взвод л.-гв. Конной артиллерии барона Фитингофа-Шелля[313] и наши пулеметы, которые не могли поспеть за нами по мерзлой пашне.

Ликование было полное, и мы думали, что сейчас пойдем на Ростов, но тут нас ожидал новый сюрприз. В пятистах шагах от нас были железнодорожные пути, описывающие кольцо к северу от Ростова. По ближайшему пути задним ходом шел советский бронепоезд с салон-вагонами и портретами «вождей» на стенах, а в середине – броневые площадки с морскими орудиями. Задумываться не приходилось. Фитингоф снял моментально с передков свои две «горняшки» и гранатой, прямой наводкой открыл огонь по паровозу, из которого повалил пар. Поезд остановился, и из него как горох посыпались матросы в черных куртках, спасаясь бегством.