Весело объединившись за ресторанным столиком, мы прокутили, таким образом, до раннего утра, возвратясь в гостиницу вместе с апрельским рассветом. Кое-как прилегли, дабы хоть немного отдохнуть перед утренним отбытием парохода, с которым должны были уехать граф Бобринский и увлекавший его с собою полковник.

Но забыться сном мне не удалось ни на минуту. Едва я закрыл глаза, как вошедший номерной осторожно принялся меня будить, прося немедленно выйти в коридор по требованию «одного господина офицера», который очень извиняется за беспокойство…

– Они говорят, что очень срочное и важное дело, – отрапортовал номерной настойчиво. – Просят прощения, но говорят, что иначе обойтись не могут.

С неохотою поднявшись, я исполнил странную просьбу «господина офицера», вышел в коридор и замер от удивления… Передо мною стоял милейший граф Бобринский – тот самый, с которым я провел всю ночь за ресторанным столиком и всего какой-либо час как расстался у дверей номера, в котором я помещался вместе с полковником Никоновым.

Изобразив всею своею фигурой вопросительный знак, я широко открытыми глазами смотрел на моего однополчанина и друга.

– В чем дело? В чем дело, милый? – едва успел я пробормотать с некоторым испугом. – Что произошло?..

– Прости еще раз! – начал милый граф, на редкость деликатный и воспитанный, сбиваясь и обнаруживая крайнее смущение. – Но у меня к тебе одна просьба, которую ты, надеюсь, поймешь и не откажешься исполнить… Прошу тебя верить, что вопрос для меня очень серьезный… Ты остаешься здесь, а я сейчас должен уехать… Нельзя сделать так, чтобы ты поехал, а я остался в Одессе?.. Ведь это не надолго… Всего на несколько еще дней… Очень прошу… Не можешь ли ты уговорить полковника изменить распоряжение…

– Хорошо! – сказал я, несколько опешивший, в свою очередь. – Но в чем дело, что случилось? Что-нибудь очень важное?..

Бедный граф смутился еще больше.

– Для меня… очень важное, если хочешь! – с трудом проговорил он. – Все дело в том, что через два дня назначена моя свадьба… Прошу тебя…

Мне показалось, что прямо смотревшие на меня глаза графа подернулись тонкою пленкой слез.

Создавшееся положение было столь необычным и трогательным, что я не мог остановиться перед решением разбудить полковника Никонова, уже крепко спавшего после весело проведенной ночи.

Полковник проснулся, и, увы, мое ходатайство за графа Бобринского на этот раз представилось не столь легким. Правда, добрейший Николай Михайлович в результате все же изменил свое первоначальное распоряжение, но после долгих уговоров…