10 мая 1942 года

10 мая 1942 года

<…>Тоска забубенная. Эх, жизнь наша солдатская. Вечером немного отлегло. К соседу пришли два хлопца и развеселили воспоминаниями о делах разных. Один из них оказался особенно интересен. Он один уцелел от целого полка. Доброволец. Награжден орденом Красной Звезды. Высокий крепкий юноша лет 22 или моложе. Напомнил мне младшего брата. Его родители жили в Луге, а он в Ленинграде.

Во время беседы выяснилось, что воевали мы с ним на одних и тех же участках и в одно время. По специальности он сапер. Рассказал, <…> как он минировал поле и сам наскочил на мину, но легко отделался и скоро вернется в строй. Честный, мужественный парень, по лицу видно: сметливый и находчивый. <…>

Второй парень родом из Ленинградской области. На передовой пробыл недолго. Лицо его было довольно красивым, глаза карие чистой воды, манеры изящные…

Васильев, бывший тюремщик, долго рассказывал о строительстве санатория на Валдае и о своих авантюрах на железной дороге. Особенно радостной ему казалась жизнь в исправительных лагерях. <…> Много нового мы узнали из его историй о жизни преступного мира.

После ужина ко мне на койку сел пятидесятилетний Уголков – ополченец-артиллерист. Он рассказал о службе в царской армии и своем участии в войнах. <…>

По профессии он наборщик, работал в Публичной библиотеке <…> [Б. Б.].

10 мая 1942 года

10 мая 1942 года

Е.Н. отпросилась на работе. Делала весь день завещание. До этого ли мне, когда я боюсь остаться одна. В цехе много работы, Гроссман людей не жалеет [Н. О-ва].

Осваиваю новую профессию. Проработала я в детском доме до 20 апреля, из них двадцать я проболела. Все же до некоторой степени освоила профессию воспитателя. В апреле началась подготовка к возобновлению занятий в школах, и меня позвали на новую работу. Пришлось мне быть школьным инспектором. <…>

В первое время я очень стеснялась и чувствовала неуверенно и неловко, ну а потом немного привыкла. Трудно было по двум причинам: во-первых, надо требовать, а требовать было трудно, так как работники были слабы физически, хозяйство заброшено и запущено до ужаса, а поправить все нет ни сил ни средств <…> [Г. К-ва].

Горе, большое горе постигло Таню. 10-го мы с ней окончательно выяснили судьбу Мирона. Он умер еще 8 февраля в госпитале, умер в одиночестве, так и не сделав ни одного выстрела по врагу. Тем обидней такая смерть и тем обидней, что мы, не зная о его плохом состоянии, не пришли ему на помощь. У нас были ограниченные ресурсы, но помочь все-таки мы смогли бы. Теперь бедная моя Таня все плачет и не может перенести потерю. Долгое отсутствие сведений наталкивало на мысль о его гибели. Но Таня, как и я, все же надеялась, что он, возможно, жив и находится где-нибудь за кольцом блокады и, подобно другим, к нам не доходят его письма. Теперь уже у нас нет сомнений в его судьбе. <…> С каждым днем Таня все больше и больше расстраивается, вспоминая подробности недавней совместной жизни. Я не могу найти слов утешения. Я видел столько смертей, что сердце мое зачерствело <…> [Г. Г-р].