Мой Ленинград был всегда блокадным – разрушенным и страдающим. И плетение крыла бабочки – мой последний очаг и покров в этом потухающем городе. Очаг, у которого я грела обледеневшие пальцы своей расстроенной, как птица, души.

14 / 11

«Взвейся кострами!»

Вчера были лекции. Ополченцы говорили об опыте войны. Мы – становились слушателями и свидетелями предательства проекта «Новороссия» – следуя тропам их рассказов. Надежды оставались только на внутренние войска – внутри души.

Н. имеет хрустальный взгляд на внешний мир – его суждения оказались режущими. Хрусталь и виртуозная обрученность со словом, когда мы расставались – он пытался запомнить мой запах, чтобы сделать его основой будущей грезы. Мы были частью самой красивой поэмы Велемира Хлебникова и главными влюбленными Платоновского котлована, в котором мы прятались от взора читателя.

Полет вьется во французскую сторону. Когда я услышала о терактах, я обрадовалась – загорелось! 128 жертв, 150 – госпитализированы. Только смерть пробуждает и облагораживает. Только трагедия придает силу – народу, государству, заблудшему человеку. Крик и кровь.

ИГИЛ пробуждает Европу – взрывами, но это единственный способ проснуться захмелевшим от пост-либерализма гражданам. Понеслось!

Люблю кладбища, а от либеральной стаи «бесов» меня оградит сербский крест. От Н. Любовь Н. – на моей груди – распятием!

На Запад! По направлению к аду!

С распятием на груди.

5 / 12

Европейская культура несколько веков безжалостно вытесняла смерть на периферию, в закрытые лаборатории, тайные лагеря. Не вышло. Смерть обернулась терактом. Сменив масштаб жертв, смерть стала публичной – коронованной, она прошла ловко и о ней стали говорить все – политики, ученые, поэты. Новая спираль. Небольшое напоминание о тайной стороне жизни.

Расстрелянных не жалко, пусть там даже были невинные и праведники. Таков план – предначертанные события – на линиях рук, скосах скул, тайной нити жизни. Все, кто убит – были приговорены.

Мой Париж блистал дождем, послетерратктным, в праздник нового урожая. Рассекая бульвар Сан-Жермен, проходя мимо квартиры Мишеля Иньяна, по топким мостам, покинув иранского принца. После полуночные плетения принцессы.

Я любила вкус вина, засыхающий у меня на губах. Синий отблеск нового сорта божоле. Праздник и радость. Взрывы шампанского в испуганном Париже.

Широкие бокалы!

Послесловие

Послесловие

Сегодня, когда мы вспоминаем житие римской девушки, святой мученицы Татианы, мы можем задаться вопросом: а зачем надо было ее убивать?

Ну да, она не хотела поклониться римским богам, идолам… Ну да, ее пытали, мучали, издевались. Но в конце концов могли посадить ее в тюрьму на многие годы или отправить в ссылку в далекую провинцию. Зачем убивать юную девушку? Какую опасность она собой представляла? Для мощной Римской империи – этого колосса, гиганта, покорившего полмира? Для империи с ее непобедимой армией, железной дисциплиной, продуманной юридической системой, отшлифованной риторической традицией? Что опасного в хрупкой молодой девушке?