Я хочу вернуться к той девочке, которая была внутри меня. Когда она погибла? Я чувствовала, как моя плоть чернеет, а тело становится фрагментом на оси приближения к концу.

Внутри меня была красная луна. Я снова предала себя.

28 / 10

По возвращении с похорон и поминок писателя Юрия Мамлеева[517].

Проводили, отпели, попрощались. Прикоснулись к иконе, лежавшей на его руках. Ушли, и он ушел.

Подбиралась слеза, легкая, скорей от ужаса перед смертью – не его, но вселенской. Ужас и хохот. Бросало от слезы к улыбке, от осознания величины потери до невиданной радости (хотелось хоровод водить).

Отпели, панихидой заволокло день. Сотня почитателей – и каждый, по-своему по-читает.

Выходят поэты, говорят общие фразы, запинаются. И все Мамлеева впопыхах пытаются осмыслить. И я в том числе. «Это знак, это метафизика, это новый стиль, это острая фраза.» А с Мамлеевым так не сыграть. Он смеялся из гроба. Ведь невыразим – невыразим как в чувстве, так и в эмоции, жесте, взгляде, шорохе или тени. Апофатичен. Со-крылся.

Когда он умер – по земле прошел мокрый туман, в листве закопанный, закоптившийся. И цвета – яростные, обостренные, трупные. Разлом между октябрем и зимневанием – чудный коридор по ту сторону. Не он один свой путь проложил в этом разломе. Месяц разъездов.

Мамлеев уходит. Вьюга кружила московскую напряженность, асфальт скучающе принимал поступь, дома претерпевали сумерки, внутри пустоты. Продирались, прорывались, скреблись.

Ветер ныл, епилептический скрежет вечера.

Знамя в руки водрузить. Внутреннее, тайное (только я знаю о его величии) – и в адочек, Ниночка, в адочек! Или вверх!

Ведь все одно.

29 / 10

Выговориться, небрежно разорвав уровень, и вдаль.

Колени постанывают – у доктрин подкашиваются ножки.

Пламенем возгореться.

9 / 11

Когда-то давно он пришел ко мне в гости. Небрежно горели свечи. Мандаринные поляны на подоконниках. Гирлянда слегка освещала срез его левой щеки, прорезанная сквозь овал лица – геометрически – скула. Он повернут правой стороной тела к окну. Луна бледным взором окинула молчаливую комнату. Он снова думает о Карелии. Он часто о ней думает – особенно когда отворачивается от меня. Я знаю этот поворот наизусть – в нем всегда слышен шелест карельских лесов. Я вижу его редко. Мы видимся редко и молча. Вместе молчать больней, чем одному. Мы часто молчим. Мы всегда молчим. От этого слова становятся сильней. И каждое превращается из воробья в колибри.

Он приходит, когда свечи истлевают. В их тлении и наступающем мраке он обнимает меня. Приходит ко мне и обнимает. Слегка отстраненно, но с глубокой преданностью. И в этих сумерках и скрежете тоскливого сердца – пространство внутри расцветает роскошным шиповником. Уличный сон начинает виться метелями. Малый момент мотылька охваченного огнем. Мы вместе плетем крыло бабочки.