Тонкие перипетии ветров. Мы поднимались на горы, видели, как солнце легонько прикасается, клонясь к закатам, к воде и верхушкам деревьев. Солнце еще не нашло переводчика в озерах. Вокруг были тонкие звуки прогоркших птиц и чистые глаза озерных уток.
Мы гуляли по заповеднику «Твин Пикс», но все, что теперь окунуло браслеты, кольца и локти в мраморный омут современности, дышит «Твин Пиксом». Тотальная неопределенность, потерянный край, заброшенный.
Есть ли грусть в «Твин Пиксе»? Есть ли в этом городе то, что может дать лишь намек на приближение к…
Ответ отрицательный. Тут выжжено все.
Dasein has refused[499]…
О, обреченные, как вы несетесь к бездне, отрицая законы Абсолюта. О, обреченные! Как тянете вы меня в ваш водопад проодоса[500]. Вертикальные воды отныне текут только вниз.
DASEIN HAS REFUSED.
31 / 12
Сбокалом в руке.
Прожила еще год, неожиданно. Внутри еще я гуляю по Парижу, где мне было всегда одиноко, и я понимала Францию лишь через политику и одиночество.
Я обрела определенную степень героизма перед неизбежным приговором человека. Теперь я его воспринимаю со внутренним покоем. Внутренние воды еле двигаются.
Я не потерялась в этом году, хоть и потеряла вечера. Я стала учиться быть взрослой, безответственно-взрослой и, наверное, могло получиться.
Моя зима. Январь прошел во влюбленности – в ожиданании того, кто позднее оказался соткан лишь из моих чаяний.
Февраль привел к Франции – черным платьям и бордовой помаде.
Март – к вечерам без сна и слезам.
В апреле я стала понимать волокна музыки. Мы стали говорить с Федей[501], и то темное существование моей улицы Бегль 89 было освещено надеждами.
Потом политический май и мой первый вечер в Москве, когда рассветы были по-весеннему мягкими, и стало подступать тепло.
Come on влюбленности, стильные тусовки, сломанная нога, восстановление в институте.
И в сентябре я была на Родине. Я ходила с портфелем в болотной парке и подводила глаза хвостами ласточек. Я говорила и иногда прогуливала.
Я видела дым и перестала проносить дионисийство в каждый день.