Я пересекаю французские поля. В этой стране я иду и слушаю «Я шагаю по Москве». Я сделаю многое в этой войне. Я сыграю важную роль в нашей борьбе. Умру на фронте, став национальным героем. Я сделала свой экзистенциальный выбор. – Нет (охи![508]) современному миру!

В поезде в сторону Анжера. О каком страдании я говорю? Я счастлива ныне. Париж передо мной. Моя воля! Мои силы! Моя вера, которая крепнет! От Эдуарда я возьму самое святое. Я вижу в людях святость. Я стану святой.

Темпоральное – объятие вечностью. Против вечности, объятой темпоральным – две геополитических доктрины. Фронт один и фронт два.

Пюй де Фу[509] – культурная революция.

▪ ▪ ▪

Я чувствовала кристальные родники внутри себя. Ощущение своей предельной внутренней чистоты. Французская современность сковывает. Вечный порочный круг праздника, который убивает. Общество потребления, где наслаждение комерсиализировано.

Я шла шатко по улицам убиенного либерализмом Парижа. Я шла без сил и без слез, разговаривая сама с собой по-русски, имея внутри опустошенность.

Я проходила французские салоны, я видела в них богооставленность. Это страшно видеть – тела без души.

Из меня выпивали силы, черная пневма, черная пневма!

Набережная смиренно перекатывала воды. Люди богооставлены. Париж погиб. Вы убили его – вы и я[510]. Пустыня вокруг – горе тем, кто несет в себе пустыню[511].

В этом центре ада я чувствовала внутри горение, слабое пламя, еще не погасшее.

Я всегда буду против. Против, против…Охи – Охи!

▪ ▪ ▪

Эдуард улыбался мне и говорил, что я бриллиантова и слишком невинная для этого общества. Я ответила сквозь сон – это так, для тебя тоже слишком. Эдуард был в вальсе сна, убиенный. Конец света – конец иллюзий[512], ты в иллюзии – положи себя на горизонт.

Больно видеть, что то, что в его взгляде я принимала за государственный переворот на Коморских островах, было на самом деле лишь желанием меня соблазнить.

Глядя на Парвулеско[513], я видела Жана, глядя на Эдуарда – я видела его отца[514]. Неоплатоническая оптика. – Взглянуть на скульптуру, узрев в ней Бога. Умение, довольно травматичное.

Я была знакома с черной пневмой Парижа. Она, подобно лоскутам черной лавы вулкана, пыталась объять мои ноги. Я сохраняла вертикаль.

В сердце еще есть птицы![515]

Внутри развернулась осень. Гадюк погиб в растлевшей разложенной черноте весны.

Я была уже почти мертва, а ведь это был лишь первый круг. Я погружаюсь в турбийон[516] смерти. Счастьем было бы найти себя в Донецке. Но я шла глубже.