Чтобы не усугублять личную печаль, прошу изменить маршрут следования так, чтобы он не проходил мимо Центральной тюрьмы Равалпинди, в которой казнили отца. Но не могу забыть трагедий и жертв товарищей по борьбе. В Гуджранвале я посетила могилу Первеза Якуба, первого, совершившего самосожжение в знак протеста против смертного приговора отцу. В Равалпинди навестила семью одного из троих молодых людей, повешенных в августе 1984 года.
Столько потерь, столько трагедий… Парню было лишь шестнадцать, когда его арестовали, и девятнадцать к моменту казни. «Посмотрите, сколько народу, — сказала мне его мать. — А было время, когда с нами боялись встречаться».
Мы направились в Пограничную провинцию, в Пешавар, на границе провинций президент пенджабской ПНП торжественно «сдает» меня с рук на руки президенту ПНП Приграничья. Снова дорога забита, прибыли мы к ночи. Власти приказали выключить уличное освещение, чтобы меня никто не смог видеть, но люди зажгли факелы, экраны домашних видеоплееров, чтобы меня осветить.
Мой «шеф безопасности» выглядит озабоченным. Не без причины, ведь машина медленно ползет по узким улицам древнего торгового города всего в часе езды от Хайберского перевала. Рядом Афганистан, здесь, возле границы, возле Пешавара, сосредоточено три миллиона афганских беженцев, которых поддерживал Зия. Мы слышали зловещие толки, что режим подбивал афганских моджахедов разделаться со мной. Без моего ведома «шеф безопасности» подговаривает сопровождающих меня женщин, в числе которых и его жена, как бы ненароком окружить меня плотнее, чтобы затруднить задачу снайперам. Мера не слишком эффективная в ночном мраке, однако, к счастью, никто на мою жизнь не покушался.
— Приветствую храбрых пахтунов, которых приветствовал и отец мой, — обращаюсь я к хлопающей в ладоши аудитории на стадионе, освещенном светом от наших собственных генераторов. Здесь мое выступление осложнилось тем, что один из помощников потерял тезисы речи. Но представиться здешней общине, реально угрожающей отделиться от Пакистана и образовать свою собственную страну, Пахтунистан, крайне необходимо. Не менее важно убедить консервативных патанов, что женщина способна руководить ими.
— Говорят, что я слабая женщина, — выкликаю я в аудиторию, на 99 процентов состоящую из мужчин. — Но я женщина-мусульманка. Мусульманские женщины гордятся традициями, гордятся славным наследием, терпением биби Хаиджи, жены пророка, мир да пребудет с ним, гордятся упорством биби Зейнаб, сестры имама Хусейна, храбростью биби Айши, любимой жены пророка, верхом на верблюде возглавившей воинов-мусульман. Я дочь мученика Зульфи-кара Али Бхутто, сестра мученика Шаха Наваза Хана Бхутто, я ваша сестра. И я вызываю своих противников встретиться со мной на поле боя, на демократических выборах. — Хлопанье перерастает в приветственные возгласы. — Зия