Рязанов намеревался официально объявить на студии о своем отказе, но как раз на тот день была назначена кинопроба Валентина Гафта на роль полковника Покровского. Эльдар Александрович не стал отменять ее, решив все объяснить коллегам чуть позже. Однако во время пробы Гафт играл с таким воодушевлением, а оператор Владимир Нахабцев так явно предвкушал удовольствие от будущей работы над фильмом, что у Рязанова не хватило духу огорчить любимых коллег. Нет, теперь уже твердо решил режиссер, не буду отказываться от съемок добровольно — если уж постановку задушат, то пусть не моими собственными руками… Друг Горин поддержал соавтора и в этой смене тактики.

После того как сценарий наконец был одобрен объединением «Экран», Рязанов уже вплотную приступил к кинопробам. О том, как Эльдар Александрович подбирал молодых актеров на главные роли, занятно рассказывала Татьяна Догилева:

«Никогда не забуду нашу первую встречу с Эльдаром Александровичем. Это один из тех моментов, про которые говорят: умирать буду — вспомню! Рязанов искал героя для картины „О бедном гусаре замолвите слово…“. И пришел смотреть Александра Абдулова в „Жестоких играх“ в Театре имени Ленинского комсомола у Марка Захарова. Мы только выпустили спектакль, он шумный был, антисоветский. Я там играла свою первую роль, и Эльдар Александрович, посмотрев, сказал: „Ну, и вот эту вызовите на пробы“. Молодые артистки за сценариями сами приезжают — и я поехала, в съемочной группе прочитала все. И поняла, что роль Настеньки мне не играть: опыт неудачных проб на „голубых героинь“ у меня уже был. Заинтересовалась я ролью Жужу, осторожно спросила: „А эту кто играет?“ — „Ой, про эту забудьте думать, это для Удовиченко. Только что вышло ‘Место встречи изменить нельзя’, и Рязанов в ее Маньку-Облигацию совершенно влюбился!“

Пришла пробоваться на Настеньку. Пробовали „тройную“ сцену, в которой участвовали Абдулов, я и Удовиченко. Сказать про нас „смертники“ — значит ничего не сказать, хотя все и были в разных „статусах“. Лариса Удовиченко уже снималась, ее на „Мосфильме“ любили, Абдулов был восходящей звездой, а я — абсолютный ноль, никто. Но дело в том, что Эльдар Александрович всегда все про героя знает — в смысле, кто его будет играть. А про героинь — нет: у него всегда разрывается душа на части от желания, чтобы героиня была и красавица, и талант — сочетание крайне редкое.

На пробах Удовиченко все время вязала и пила валерьянку, поэтому казалась заторможенной, как наркоманка. Абдулов ушел в другую крайность — решил взять активностью и постоянно предлагал что-то: „А давайте мне сделаем веснушки, как будто лицо мухами засижено“. Рязанов его выслушивал без интереса: „Да нет, Саша, не годится ваше предложение“. А я была как зомби, ничего не соображала абсолютно: Рязанов на меня действовал точно удав на кролика. Я понимала, что надо взбодриться, но не могла и все время хотела спать. Наконец села к гримеру и сразу поняла — дела мои плохи. Потому что Рязанов сказал: „Сделайте из нее покрасивее“. Я иногда еще могу прилично выглядеть, но если из меня делают „небесную красоту“ — это смерть! Лучший художник-гример два часа со мной сидела, рисовала на мне различными кисточками. И с каждой секундой я становилась все страшнее и отвратительнее. Когда вошла в павильон, Рязанов первым делом бросил взгляд на меня — и я сразу поняла, что не буду сниматься. Такое разочарование я редко потом видела у режиссеров. „Вот что может сделать простой грим“, — без энтузиазма произнес Эльдар Александрович. Может, сыграли мы сцену и неплохо. Да только помню, как вышли с Абдуловым и тот сказал: „Ну, мы с тобой и лажанулись!“ И действительно, снимались в фильме другие артисты».