Лапин кивнул, но было видно, что он уже настроен весьма скептически относительно судьбы «Гусара». Поэтому Рязанов даже и не стал приводить тех доводов, к которым он прибегал, пытаясь возражать руководству «Экрана». В объединении сценаристам поставили в укор то, что они построили сюжет вокруг деятельности николаевской тайной канцелярии — Третьего отделения, да еще и изрядно сгустили краски, описывая эту деятельность. Честнее было бы сказать: «Что же вы, ребята, проводите такие беззастенчивые параллели между ведомствами Бенкендорфа и Андропова? Всем же прекрасно видно, что вы нападаете на КГБ! А это не доведет до добра ни вас, ни нас…» Но таких слов никто не решился произнести вслух, поэтому претензии к соавторам выглядели несколько абсурдно: советские чиновники призывали советских драматургов смягчить живописание «ужасов царизма», которые и без того были преподнесены в сценарии с известной мерой условности и иронии (и даже без особой саркастичности).

После этих замечаний Рязанов и Горин приуныли, но согласились на переработку. В новой версии сценария Мерзляев перестал быть офицером Третьего отделения, а превратился в графа и действительного тайного советника с должностью «чиновника по особым поручениям». Платный же осведомитель Артюхов теперь стал его личным камердинером.

Но и к переработанному варианту сценария у руководства объединения «Экран» возникла масса придирок. Рязанова и Горина особенно взбесило начальственное недовольство следующим эпизодом сценария:

«— Ага… значит, партнеров ставим так… кстати, сколько их? — спросил артист.

— Пятеро гусар и офицер, — подсказал Артюхов.

— Извините, господин граф, я просто хочу понять мизансцены… Ага… так… они стоят там, я выхожу, гордо оборачиваюсь… кричу… Кстати, если рублик накинете, я могу и стихами: „Прощай, немытая Россия — страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ…“

— Стихами не надо, — жестко пресек декламацию Мерзляев. — Ваши выкрики мы уже оговорили…»

Реакция Бориса Хессина была совершенно такой же, как у Мерзляева: он потребовал выбросить приписываемые Лермонтову строки. Рязанов стал недоуменно возражать, что это стихотворение из школьной программы, но Хессин резко остановил его:

— Эти стихи звучать в фильме не будут. И вы сами прекрасно понимаете почему.

(И действительно, в фильме Евгений Леонов цитирует в этой сцене первые строки пушкинского «Узника»: «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой…»)

После этой безапелляционной поправки импульсивный Рязанов решил было отказаться от постановки «Гусара», и даже Горин был с ним солидарен. «Когда уродовали наш текст, коверкали наши мысли, мы еще как-то смирялись, — объяснял режиссер этот свой порыв. — Но когда велели выбросить Лермонтова, это, как ни странно, переполнило чашу терпения».