— Таня, собирайся! Мы едем в Звенигород! — сказал Василий нежно и решительно.

Балерина радостно встрепенулась. Она узнала своего Василия. Вспомнились синие лесные дали и прозрачная река, журчащая на перекате. Как и тогда, она стояла по пояс в чистой воде. Сверху смотрели холмы Звенигорода. Хотелось окунуться и плыть, но сдерживал страх перед холодом. Прозвучал талое студента: «Не бойся, Танюша. Страшно только решиться. Холодно будет всего одно мгновение, а потом станет хорошо. Окунись и плыви. Ну!»

Татьяна повиновалась и победила страх. Она решилась начать говорить. Слова были готовы сорваться с уст. В них не было больше обиды и озлобления. Все стало простым и ясным. Они владели бесценным даром любви. Их жизнь принадлежала этому чувству. Все остальное рядом с ним было недостойным, мелким и жалким.

«Вася, вернись в Царство нашей Любви! Мы будем жить в ее сиянии. Это наша вселенная, радость и мечтания. Нет больше ничего на свете!» — хотела позвать балерина. Внезапно она вспомнила его отчужденные глаза, которые так часто видела в последние два месяца. «Василий лгал, когда уверял: «Человек, которого вы полюбите, будет счастливей всех королей». Он и меня и себя обманывал, — промелькнуло в сознании. — Ему не нужна моя любовь. — Ей представился облик ушедшего в себя Василия. — Он со мной не считается! Мне нет места в его душе и сердце! Так было, и так будет всегда! Ничего не изменится! Мамочка права тысячу раз!»

У Татьяны померкло в глазах. Показалось, что, еще повинуясь студенту, она бросается в воду. Пришло ощущение полета и падения. Приближалась поверхность реки. Боковым зрением она увидела, как мелькнули холмы Звенигорода, затем ее обдало холодом. Холод не проходил. Она оказалась не в чистой воде Москвы-реки, а в отвратительной тине лагеря. Несколько женщин барахтались в этой грязи и извергали проклятия. Балерина включилась в бессмысленную ссору, вспыхнувшую между лагерницами. Ее засосала трясина прошлого. Как и другие, она металась, выкрикивала грязные слова и задыхалась в бессильной злобе отчаяния.

Иголкину казалось, что он очутился на концерте на Медном Руднике. На сцене была не изящная и целомудренная балерина, его недоступная мечта, а остервенелая и похабная лагерница, утратившая остатки совести и потерявшая всякий стыд. Нос у Татьяны удлинился. Лицо стало некрасивым. На Василия лился поток лагерной брани.

Автор позволит себе отступление. Матерная и лагерная брань соотносятся между собой примерно так же, как доброе старое привидение с чудовищами из современных фильмов ужасов. Человек, не побывавший в лагерях, об этом не догадывается. Недавно во вполне приличное московское общество пришла мода на мат. Что делать, мода капризна, своенравна и непредсказуема. Мат звучал во время застолий, в компаниях. Хорошенькие женщины, жеманясь и кокетничая, произносили бранные слова. Мужчины не делали пропусков в анекдотах. Все выходили за грань дозволенного и наслаждались сладостью греха. Милые, веселящиеся люди не ведали, что из слов, которыми они так беспечно играли. как из кирпичиков, создан чудовищный фольклор. Эта словесность впитала в себя самое грязное и отвратительное, что есть в человеке: цинизм, богохульство, разврат, рабство, предательство, жажду крови, подлость, насилие, примитивность остервенелого зверя — весь позор лагерей.