— Возможно, кто-то из завербованных агентов и имел политические мотивы, — заметил Духанин. — Но они не были определяющими. В основе всех известных мне предательствах лежали, как правило, меркантильные интересы. Это, кстати, подтверждал и бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс. Вот послушайте, что он заявил в бытность вашего сотрудничества с американцами: «Я не думаю, чтобы хоть один русский перешел на нашу сторону по идеологическим соображениям…» Если вы пошли на предательство даже из-за того, что вас раздражал Хрущёв, и вы затаили враждебность по отношению к нему, то зачем же было раскрывать американцам имена и фамилии сотен советских разведчиков и их агентов? Зачем было калечить судьбы этих людей? Меня и вас всегда учили быть преданными не Политбюро ЦК КПСС и не Хрущёву, а своей Родине. И какая бы она ни была, она — наша страна, она наша Родина. Вот о таких именно людях, как вы, Дмитрий Федорович, очень хорошо и очень правильно сказал однажды профессор Оксфорда Джон Толкиен: «Есть категории людишек, которым достаточно сказать: что ж, страна, которую я любил, обречена — и любое предательство будет всегда морально оправдано.»

Поляков поморщился, сообразив, что его загоняют в угол:

— Но я, согласитесь, в процессе следствия никогда не оправдывался. Я повторяю, на службу к американцам пошел не потому, что сделался жертвой их шантажа. Я пошел на контакт с ними по собственной инициативе из-за идейных и политических расхождений. Я был сознательным шпионом, шпионом по убеждению. Лишь незадолго до ареста я стал терять былую уверенность в благополучном исходе своего сотрудничества с американцами. В том, что это будет смертная казнь, я не сомневался тогда, и внутренне был готов к ней. Оставаясь живым, я каждый день умирал от сознания того, что причиняю много мук своим близким. На последней встрече в Нью-Дели весной 1980 года Скотцко, как я уже говорил вам, предложил мне не возвращаться на родину. Он назвал мне тогда очень выгодные условия: должность советника ЦРУ по вопросам организации агентурной связи, присвоение звания полковника американской армии, высокая материальная обеспеченность как в процессе службы, так и в будущем, когда стану пенсионером. Что я ответил ему, вы знаете. Он, словно предчувствуя мой предстоящий арест, сказал на прощание: «Не поминайте меня лихом, Топхэт, я добивался от вас только одного, чтобы вы согласились комфортно доживать свой век в нашей стране. Мы, ваши коллеги, многому учились у вас и хотели бы и дальше учиться. Но, к большому сожалению, не вышло у меня убедить вас. Подумайте, — умолял он меня, — у вас есть еще время до отъезда. Как говорится, еще не вечер». Однако этот черный вечер наступил тогда, когда меня арестовали. Можно было бы, конечно, еще до ареста убежать из России, но нельзя убежать от самого себя. Если бы даже я и убежал или остался тогда в Индии, то все равно все плохо бы кончилось: рано или поздно КГБ добрался бы до меня. Руки у чекистов длинные. Троцкого вон даже в Мексике достали…