Ранее у меня были сомнения в справедливости деятельности Сталина. Эти сомнения вызывались его жестокостью, созданием невиданных доселе органов подавления, приводивших к излишним жертвам. С приходом к власти Хрущёва, которого я считал не достойным руководить ни партией, ни государством, я пришел к выводу, что такого лидера может выдвинуть только партия, потерявшая свое идеологическое лицо со всеми вытекающими последствиями.

Ни для кого из живших в то время взрослых людей не была секретом бездумная, авантюристическая политика тогдашнего Хрущёва, дважды ставившего мир на грань ядерной войны. Нам, разведчикам, находившимся в то время в США, это было особенно понятно. За плечами нашего народа была уже тяжелейшая война, в которой каждая семья понесла невосполнимые потери. Моим сыновьям в то время исполнилось восемь и шесть лет, и я не мог не думать об их будущем. Вот это и есть один из главных мотивов, объясняющий, почему я в конце 1961 года решил оказывать содействие Соединенным Штатам Америки в противодействии агрессивной политике Хрущёва.

Авантюризм и волюнтаризм Хрущёва, его взгляды и поведение за рубежом — все это, вместе взятое, и породило во мне полную безысходность, разрушило внутренние идеологические устои, мою мировоззренческую платформу и толкнуломеня в лагерь главного противника. Я задавал себе не раз вопросы: «Какмогло стать возможным, что при нашей демократии, в условиях “самого справедливого”, социалистического общества на руководящие должности в партии и государстве выдвигаются такие авантюристы, как Хрущёв?» И, к сожалению, не находил ответа.