— А тебе зачем?..

На волне проповеднического угара я не ожидаю, что он так меня спросит. И это как стакан холодной воды на моё кудрявое несмысленное темя. И я спотыкаюсь и не могу внятно ответить, потому что понимаю суть его вопроса: я хочу использовать Библию сейчас как плётку, — поставить кого-то на место, урезонить и обличить. Но стих-то не для проповеди! Здесь Бог обличает меня, а не кого-то там: это Я должен учиться быть кротким и уважать других, а не учить этих других, далёких пока от духовного, какими христианскими качествами они должны обладать. Но меня ж не остановишь. Я же как жеребёночек по полю расскакался.

— Ну, надо тут, разговор интересный…

Андрей, опять после паузы:

— Н-ну смотри. Если правда надо, — говорит что-то Свете и, через полминуты сообщает: 1-е Петра 3:15.

— Спасибо, — кладу трубку и бегу дальше проповедовать. Но это Андреево «зачем тебе?» и всё, что я следом додумал, жёстко врезается в сердце и учит, учит меня. «Надо так. Надо останавливаться и думать: кому, что и зачем? А не ошпаривать людей этим своим библейским кипятком».

Я еду на велосипеде с работы. Вдавливаю педали на подъёме от фабрики к Текстильной. Вдруг ощущаю резкую потребность схватить за рога бег жизни, остановиться и помолиться. Спрыгиваю с велосипеда и становлюсь рядом. Молюсь. Задним умом понимаю, что меня могут видеть, но это вдруг как гордость («да, я верующий, смотрите все!») В воскресенье как раз речь заходит о молитве. Андрей аккуратно обмолачивает Христово: «войди в комнату твою». Я бью себя пяткой в грудь, повествуя о своём стремлении остановиться на подъёме в гору, чтобы обратиться к Творцу, совершенно забывая о том, что начало 6-й главы Матфея, где Иисус ругает фарисеев, как раз про это. Андрей видит всё на моём лице и в моей душе и, тихо улыбаясь, молчит.

В другой раз мы поднимаемся в подъезде в квартиру, где теперь проходят встречи (потому что пожертвования жидкие и на аренду «Уюта» не хватает). Андрей, не помню в каком контексте, говорит о себе:

— И я тогда спорил с людьми в проповеди, представляешь?! — и смеётся, по-своему, тихо-басовито, многозначно и значимо, проникновенно.

Он не сказал: «Ваня, не вздумай спорить людьми в служении, потому что это, во-первых, бессмысленно, во-вторых, отдаляет людей от благой вести, а в-третьих — унижает наше достоинство». Но он сказал, как сказал, и так повёл себя как мой друг, как будто мы на равных и у нас одинаковый опыт. И при этом действительно научил меня, железно, навсегда.