Глава 10. Православный атеизм, «Игорь Гонимый» и прочие неожиданности.

«Я…, видя её, дивился удивлением великим» (Откровение 17:6, Синодальный перевод).

В середине лета прибыл на практику Максим Варенцов, сын Вероники Александровны. С ним вышло интересно и в некотором роде поучительно. Максим окончил четвёртый курс и подумывал переводиться в военку. Я был рад приезду Максима: в каком-то смысле он был «моего круга», а в Просцово «мужского» общения мне катастрофически не хватало, ибо водители кроме матерных народно-мудрых побасенок ничего не могли мне дать ни в эмоциональном плане, ни в интеллектуальном. Ближе к концу Максимовой практики мы даже собрались с ним с бутылкой и гитарой под кустом где-то между моим домом и детским комбинатом. Время было позднее, Рому надо было укладывать, поэтому Алина прогнала нас на улицу. Максим ещё успел зацепить краешком своей жизни походно-романтико-гитарные времена, а посему, хоть и не был приучен к походной романтике, но на гитаре слабать мог. После третьей он сголосил мне из Чижа «Сенсемилья мой хлеб». Было забавно. Питерская наркоманско-панковая рок-н-ролльная тусовка как-то слабо ложилась на захолустный просцовский пейзаж. Впрочем, Чиж же пел и народную «Солдат на привале», а это вполне-себе от души могли исполнять старшие товарищи Максима, чеченские ветераны.

Я, конечно же, с разгону стал чуть ли не в первый день Максимова появления ему проповедовать. Максим, не медля ни мгновения, выстроил атеистическую оборону. Но я обгонял его по возрасту лет на 6, поэтому Максим в полемике был сдержан и тактичен. Я, в свою очередь, избегал напористости, смотрел на Максимову максималистическую юношескую остроугольность весело и снисходительно и как бы избрал Максима как мишень для отработки того же такта, предупредительности и смиренномудренной терпимости. В результате научно-атеистико-религиозная дискуссия у нас выходила неторопливой, спокойной и даже растянутой во времени на всю Максимову практику. Впрочем, иногда Максима прорывало и он закидывал меня на грани эмоционального фола острыми вопросами. Квинтэссенцией всего этого послужила одна его торжественная тирада, которую он, не по годам проницательный мудрец, произнёс в час заката, когда мы с ним сидели на ступеньках моего крыльца под окнами Веры Павловны (видимо, моё любимое место для проповеди после ординаторской, кабины УАЗика и терапевтического кабинета в амбулатории). Максим произнёс с расстановкой негромким голосом, как бы с чуть-чуть извиняющимися интонациями, в тиши летнего вечера, глядя на садящееся солнце: