Однажды, в 1936 или 1937 году, Бергсона навестила Раиса Маритен, которая, как и ее муж, давно прервали контакты с ним.

Против ожидания, Бергсон не помнил обид, принял ее хорошо и в разговоре даже признал правоту Ж. Маритена, разделившего когда-то «реальный бергсонизм» и «бергсонизм намерений». По словам Р. Маритен, такие визиты она повторила, уже вместе с мужем, еще несколько раз – отношения были восстановлены. И. Бенруби, тоже посещавший Бергсона в этот период, вспоминал, что во время долгих бесед с ним философ бывал столь открыт, так охотно отвечал на вопросы, что складывалось впечатление, будто он исповедуется. Вновь и вновь он возвращался к тем проблемам, о которых написал во «Введении» к сборнику «Мысль и движущееся»: к перипетиям своей философской биографии. Давней его мечтой было написать книгу по эстетике; он не раз упоминал о том, что хотел бы когда-нибудь заняться эстетикой музыки. Были и иные интересовавшие его темы, которые он продолжал изучать в последние годы, понимая, что не успеет уже ничего подготовить к печати. «Прежде чем покинуть нашу землю, – писал он в одном из писем в 1939 г., – я хотел бы составить свое мнение по некоторым вопросам, и сделать это только для себя. Маловероятно, что из этого выйдет книга»[630]. Материалы этих исследований, черновые наброски были уничтожены в соответствии с завещанием Бергсона сразу после его смерти.

«Одумайтесь, примите верное решение!» – призывал он в «Двух источниках» человечество. Он обращался в том числе и к политикам, все еще надеясь на возможность взвешенных политических решений: не случайно его любимой максимой стала в эти годы следующая: «Нужно действовать, как человек мысли, и мыслить, как человек действия»[631]. Но политики, как известно, неохотно прислушиваются к философам, хотя у Бергсона был в этом плане и положительный опыт (вспомним Вильсона!). Внимательно следя за событиями, он видел, что они развивались по худшему варианту, и время несло с собой подтверждение не надежд, а опасений. В начале 1930-х гг. (вероятно, в 1934 г.) он направил послание Всемирному еврейскому конгрессу, где писал: «Опасность, которую я предсказываю, такова: если гитлеризм просуществует еще год и добьется среднего уровня экономического развития, пусть даже при помощи искусственных методов, путем подстегивания военной промышленности, антисемитизм в других странах несомненно ужесточится и станет более беспощадным. Если Гитлер, расправившись с евреями, сумеет вывести Германию из кризиса, другие страны попытаются последовать тем же путем. Судя по многим признакам, к этому и идет дело. Что можно предпринять для противостояния нарастающей волне антисемитизма? На мой взгляд, только одно: пусть евреи обратятся к разумным силам мира. Пусть они воззовут к цивилизованному обществу. Пусть голос их прозвучит по всему миру – не только ради спасения евреев, но ради того, чтобы абсолютный позор антисемитского варварства не лег пятном на все цивилизованное общество. Опасность возрастает час от часу. Варварство не дает ни секунды передышки. Защищая себя, евреи должны доказать свою правоту перед цивилизованным миром»[632]. В 1939 г. Бергсон уже не сомневался в неизбежности новой войны. После начала войны, в сентябре 1939 г., он писал одному из корреспондентов: «Задолго до аферы с Чехословакией, со времени ремилитаризации Рейнской области, я считал войну неизбежной. Когда я говорил об этом правым и левым, мне отвечали, что это простая возможность, самое большее вероятность. Для меня это была достоверность, поскольку режим, установленный Гитлером, обязывал его идти от успеха к успеху, вначале просто грозя войной, затем, когда угрозы уже стало недостаточно, путем самой войны»[633].