В числе переводчиков бергсоновских работ были и русские марксисты, например В. Базаров и П. Юшкевич, чье внимание привлекло сходство некоторых идей Бергсона с идеями эмпириокритицизма (Базаров в 1914 г. перевел «Материю и память», Юшкевич в 1912 – «Философскую интуицию»). Действительно, концепцию, развитую Бергсоном в «Материи и памяти», в ряде аспектов, как отмечалось выше, можно сопоставить со взглядами Маха и Авенариуса. По словам Ф. Нэтеркотт, «Бергсон, который внимательно следил за развитием современных естественных наук и биологии, без колебаний применяя биологический подход к анализу познания, представляет такой же интерес для русских “идеалистов” (Николай Лосский, Семен Франк, Николай Бердяев, Сергей Аскольдов), как и для позитивистов – и в частности русских учеников Маха и Авенариуса, Владимира Базарова и Павла Юшкевича»[647]. Показательна в этом плане оценка, данная В. Базаровым философии Бергсона в 1915 г.: он заметил, что «глубокая и неподкупная философская интуиция» этого «интереснейшего из философов современности» идет вразрез с его намерениями. Будучи субъективно устремлен к романтической метафизике и мистике, ставя «грезы безвольного созерцания» выше активности разума, инстинкт выше интеллекта, принижая познание, которое предстает у него как чисто утилитарная функция духа, Бергсон, по словам Базарова, на деле «наносит смертельный удар метафизике, раскрывая в творческом процессе становления его подлинный, человеческий смысл, метафизически замаскированный у Гегеля»[648]. Исходя из такой трактовки (очень далекой, как видим, от подлинного смысла бергсоновской концепции), Базаров считал необоснованными, например, попытки Леруа использовать философию Бергсона для подновления католицизма, хотя и отмечал, что «внешних прицепок для реакционного использования сочинения Бергсона дают более чем достаточно» (с. 145).
В центре внимания русских философов оказались разработанная Бергсоном концепция познания, методология, учение об эволюции, биологизм (в связи с этим много говорилось о его сходстве с прагматизмом), идеи об отношении философии и науки, учение о времени, сознании и памяти. Правда, философия Бергсона редко становилась объектом специального и последовательного разбора со стороны отечественных авторов. В 1910 г. в журнале «Логос» вышла статья немецкого философа Р. Кронера «Философия “Творческой эволюции” (А. Бергсон)», по которой читатели могли составить определенное представление об этой концепции, интерпретированной с позиций неокантианства. Но первым в отечественной литературе подробным и глубоким исследованием бергсоновского учения стала работа Бориса Бабынина «Философия Бергсона» (1911; автор опирается здесь не на переводы, а на оригинальные тексты). «Очевидно, – пишет Бабынин, – и в Россию проникли те волны исключительной популярности, которые уже несколько лет колеблются вокруг имени Бергсона во Франции и мало-помалу распространяются по другим странам Западной Европы и Нового света… Что, если Бергсон действительно пролагает новые пути, если на нашем горизонте загорается заря еще не бывшего миросозерцания?»[649] Сторонник идей гносеологического интуитивизма, Бабынин дает интересный обзор взглядов Бергсона – критики им внутреннего и внешнего опыта, его гносеологии и онтологии. Подробно останавливаясь на учении об интуиции и сопоставляя в этом плане концепции Бергсона и Канта, он делает вывод о том, что если кантовская «чувственная интуиция» «насквозь пропитана рассудком», то у Бергсона можно выявить две формы интуиции: чувственную, постигающую конкретную протяженность (об этом шла речь в «Материи и памяти»), и нечувственную, посредством которой возможно самопознание. Но у этих двух форм имеется, по Бабынину, «общий корень», поскольку в «Материи и памяти» Бергсон показывает, как исходно связаны между собой протяженное и непротяженное, материальное и духовное. «Ясно выступает основание истолковать оба вида интуиции лишь как различные