20 июня 1943

Автоматизм, машинизм всех кругом не выходит из головы. Переход в небытие кажется совсем простым делом.

5 июля 1943

Страшная телеграмма от Олега о смерти Николая. Не верю. Из всех родных смертей самая жестокая. Обрываются последние жизненные нити. Невменяемость. Все равно что стегать море или землю. Проклятое сознание. Реакция правильная одна, самому поскорее умереть любым способом. Не за что удержаться. Бог рассеялся, только свои, родные, но они готовы к тому же.

6 июля 1943

Не забуду никогда вчерашнего Олюшкина крика, плача, когда сказал ей о Николае. Это было то, что нужно. А у меня замерзшая, окаменевшая душа, почти переставшая жить. Реакция одна – хочется самому умереть, и, если бы под рукой был револьвер или яд, может быть, вчера бы меня и не было. Работаю, живу, как автомат, зажав мысль. Спасаюсь опять итальянской книгой A. Maurel: Un mois a Roma[306]. Когда Николая арестовали, читал Pilgerfahrten in Italien[307]:

Лет 30 [назад] писал это. И так оно и есть. Сейчас так хочется тихой, быстрой, незаметной смерти.

11 июля 1943

Как бы хорошо разбиться на самолете. Так тяжело. Никакого творчества, ничего не хочется видеть, повода к жизни нет.

Трагедия Николая забыться не может. Это страшнее и несправедливее Галилея и Лавуазье.

16 июля 1943

Странное ощущение исчезновения души из окружающего. Дети, старушки, солдаты, служащие ясны, просты и элементарны, как гайки и винты громадного Левиафана. У себя самого чувствую порчу машины, трудно переключать сознание, быстро реагировать. Холодно, страшно на душе и предчувствие конца.

Завтра хочу уехать. Временное бегство. Там то же. Фальшь. К чему? Бог, душа, великое-прекрасное, настоящая любовь. Природа слишком жестока, прибегая к сознанию как средству.

1 августа 1943