31 декабря 1943

1943 год. В этом году вдруг прояснились холодные, немые кругозоры. Сплошная арктика. Надо замерзать. Смерть Николая была последним ударом.

Вместе с этой ясностью непреодолимая усталость и умственная и физическая. ‹…›

Хочется к родным могилам, в беспробудное небытие. Никто от этого не пострадает.

1944

1944

9 января 1944

Воображаю письмо, которое написал бы Олюшке, Виктору напоследок.

О сознании люди ровным счетом ничего не знают, кроме того, что знает каждый «про себя». Философия, психология ничего не добавили, кроме наукообразного размазывания тривиального. Кое о чем физики стали догадываться через Ungenauigkeit relation[313], но и то неясно все это.

Живая память о вещах и людях, о жестах, словах, живущая многими десятками лет в человеческой голове. Память с тончайшими деталями, соединяющая великолепный интеграл с детальнейшими дифференциалами. Художественность, могущество живописи и «литературы» снов. Кто же это понимает? И почему же не сохраниться памяти – сознания матери, брата.

Не знаю. Неизведанное море психического, памяти, сознания, снов. Умирать буду, сознавая, что знаю очень мало.

Послезавтра надо ехать в Москву. Опять как на казнь. Страшное это ощущение – отсутствие дома. Превращаться из человека в учреждение.

‹…› Стараюсь восстановить в уме старый Царевококшайск с громадным базаром, церквами, монахинями.

26 января 1944

Сегодня год со дня смерти Николая. Как он умирал? Ничего не известно. Наверное, страшно и невыразимо грустно. Память, остающееся сознание, душа. «Думой века измерил, а жизнь прожить не сумел»[314]. Нужно и хотелось бы писать, но руки ослабли. На похоронах сестры в 1940 г. говорили с ним, кому из нас кого хоронить придется? Прощай, Николай. Я скоро туда же…

‹…› Опять тень Николая, его коллекции, книги. Душа ушла, и что же осталось? Закрыть глаза, не думать. Лима, лима, совахвани[315].

30 января 1944