«…иногда удастся поймать по радио Гайдна или Баха и несколько минут живешь человеком»
«Оторванное от людей искусство: музыка Генделя по радио из Лондона. На стене Доменикино (или старая копия с него), написанная лет 300 тому назад. Santa Cecilia. В нем какие-то летающие идеи Платона, обнаруживаемые при встрече с резонирующим человеком»
«Душевное равновесие, только когда слышу музыку Баха или Бетховена»
«В радио органный Бах, фуги (Гедике). Хорошо. Полный резонанс. Какое чудо может делать музыка»
«Toccato и fuga re-minor Баха. Как хорошо бы постепенно сойти на нет под эту музыку»
В самой последней записи дневников (21 января 1951) тоже упоминается музыка: «Музыка Генделя. Ели в снегу. Снег. Луна в облаках. Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда, без сознания».
«Музыка Генделя. Ели в снегу. Снег. Луна в облаках. Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда, без сознания».
«…превращение твари в творца» (26 марта 1940)
«…превращение твари в творца» (26 марта 1940)
Вторая «странность» Вавилова – его отношение к творчеству. Творчество, понимаемое как активность «Я» (в этом смысле оно противоположно музыкально-эстетическим медитациям), стало в определенный момент одним из главных понятий его личной философии и фундаментальным жизненным принципом.
При самозабвенном погружении в музыку «Я» «работает на прием», пассивно. В ранних дневниках подобная общая созерцательная пассивность однозначно приветствовалась Вавиловым-философом – много записей посвящено осмыслению себя в качестве только лишь наблюдателя, зрителя[520]. «…на войну ‹…› смотрю солипсически» (1 января 1915). «…смотреть, вот она моя α и ω, и, вероятно, на всю жизнь» (30 сентября 1915). «Жить-смотреть, вот что я могу, чего я хочу и что я делаю. Мир, жизнь, пьеса, а я зритель, посмотрел, надел шубу, шапку и калоши и ушел-умер» (20 октября 1915). «„Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв“, а для спокойного созерцания рожден я» (26 декабря 1916). Такая позиция уже тогда уживалась у Вавилова с прямо противоположной. Вавилов, несмотря на подобные рассуждения, несомненно, был активен и деятелен. Один из любимых образов – себя как «актера» на мировой сцене – косвенно (а также частотой употребления в ранних дневниках) выражает отношение Вавилова к активности: ведь актер – от латинского «actio» (действие), «действующее лицо» пьесы – по определению активен. Вавилов употреблял эту метафору, одновременно споря с ней[521]: «Я плохой „актер“ в жизни, даже совсем не хочу быть актером. Я только зритель» (31 мая 1915). В итоге к середине – концу 1915 г. молодой Вавилов, пытаясь примирить противоположные идеи по поводу собственной пассивности/активности, пришел к необычной концепции. Эту концепцию он назвал «схемой „созерцание и творчество“»[522].