Сталкиваясь с противодействием, спонтанная активность творческого «Я» проявляется как целеустремленность и упорство, которые Вавилов однажды называет «спортом»: «„Спорт“ – желание доводить „дело“ до конца всюду: в науке, в организации Академии, при разборке книг. Это, по-видимому, sub specie aeternitatis[529] и суть главное» (29 июня 1947).

Несмотря на огромное количество депрессивных записей, на отчаяние от происходящего вокруг и на душе, на признание ерундой всей своей философии (включая попытки сочетать медитативную созерцательность и деятельную активность), Вавилов все же вновь и вновь мечтает о творчестве, не отказывается от идеала, упрямо – «спортивно» – продолжает верить в «Я» – свободное, активное, творческое.

«Ненормальное» влечение к творчеству – еще одно напоминание об «экзистенциалистской» компоненте личной философии Вавилова. Отсутствие в жизни смысла – не повод для прекращения игры. Бунт против судьбы, активность вопреки абсурдности жизни, творчество перед лицом смерти – темы знаменитого эссе А. Камю (1913–1960) «Миф о Сизифе» (1942). Одна из главных работ экзистенциалиста Н. А. Бердяева (1874–1948) с красноречивым названием «Смысл творчества (Опыт оправдания человека)» (1916) могла даже быть известна Вавилову. Ключевая сартровская тема фундаментальной свободы человека также перекликается с темой свободного творчества[530]. В так понравившемся Вавилову «протоэкзистенциалистском» романе «Sartor Resartus» также отмечается важность творчества: «Во всех играх детей, будь то хотя только их шаловливая ломка и порча, – вы можете подметить творческий инстинкт (schaffenden Trieb): Человечек чувствует, что он рожден Человеком, что его призвание – творить» ([Карлейль, 1904], с. 100).