«Из жизни постепенно уходит научное творчество, всегда спасавшее. Остаются заседания, разговоры по вертушкам. ‹…› Мозаика. Страшное чувство невыполненного. И нет творчества, оправдывающего жизнь»
«Наполовину мертвец. Куда-то отлетел творческий дух живой. Отяжелел. Безразличие – космическое»
«Свое творчество нужно как воздух, без него все теряет смысл»
«…творческая активность, она спасет»
«Увлекающая творческая идея нужна как воздух. В этом смысл остающейся жизни»
«Спасаться надо в творчестве»
«Спасение только в творческой работе»
«И никакого творчества. Пусто. Трудно удерживаться на земле. Из моей жизни с каждым месяцем испаряется все обычное „человеческое“. Зацепиться можно только за творчество – его нет. Грустно и тяжело»
«…отсутствие творчества. Это самое грустное и тяжкое. Иногда шевелится предчувствие, что это навсегда, что творчество не вернется. Если так, пора умирать»
«…необходимо творческое наполнение сознания. Без этого все мучительно и не нужно»
«В душе совсем замерло творческое, и это для меня почти небытие»
Однако творчество исчезало и замирало не только из-за навалившейся на Вавилова горы административных обязанностей. Его задевало также и осколками сталкивавшихся в сознании Вавилова философских конструкций.
В очередной раз разочаровавшись в философской значимости «Я» и сознания, Вавилов писал: «…не знаю, как жить после того, как все маяки оказались блуждающими огнями, рули поломаны и ладья летит просто по законам природы. Сознание становится бесстрастным и беспомощным свидетелем этого странного процесса» (22 сентября 1946). Отсутствие маяков-целей и рулей, позволяющих управлять жизненным курсом, сознание, бесстрастно движущееся по течению жизни, – это и есть отсутствие творчества. Естественный взгляд на происходящее вокруг: «Я тут ни при чем, оно само» – хорошо сочетается с «созерцательной» философской позицией. Но творческому «Я» претит как идея неподвластной ему полной хаотичности мира (в вавиловской терминологии – «теория облака»), так и идея полной предопределенности происходящего («машиноподобность» мира с его не зависящими от «Я» мировыми законами). Не зря Вавилову были так неприятны обе эти идеи. Он понимает это противопоставление: упоминает превращение под влиянием творческого вдохновения «из машины в творца» (11 июля 1939). Делая множество «пораженческих» записей о том, что «„я“, „сознание“ – только материал вроде бензина в эволюционной машине», Вавилов тем не менее ищет, «что же в человеке, несмотря на сознание, „не-машинное“» (23 июня 1946), и сохраняет веру в то, что «самое замечательное, это чувство себя, „я“. Это громадный творческий двигатель» (НЗ, 19 декабря 1950).