Алхимия – прародительница естественных наук, Фауст – ученый, магию «фаустовского» типа можно назвать – по сравнению, например, с какими-нибудь шаманскими практиками – магией рассудочной, рациональной. Иррационально в легенде о Фаусте, по сути, только вмешательство потусторонних существ, явление черта. Эта сказочная сторона легенды также вполне принималась Вавиловым, всерьез обдумывалась. В приведенном ранее стихотворении «о Фаусте ученом, в мрачной келье // Вступающем с чертями в разговор» он писал: «Мой Фауст был познанья раб и жрец // А дьявол лишь орудие познанья» (14 марта 1915). Роли черта в сюжете легенды Вавилов посвятил несколько записей, иногда очень – даже чрезмерно – глубокомысленных, например: «Схема всякого „Фауста“ – великая Троица: Бог-Творец, Мефистофель-Creatur[543], но взбунтовавшаяся, и Фауст тоже Creatur, но не бунтующая – малый Бог. Истинный Мефистофель – не враг Фауста, он только ищет в нем союзника. Вместо познания природы и Бога – Мефистофель старается внушить Фаусту бунт против того и другого ‹…› Бог затеял мир от скуки, но и сам мир стал скучен, и Мефистофель это прежде всего должен показать» (28 декабря 1915). Мефистофель упоминается в дневнике около 20 раз, его реплики часто цитируются. Об обращении за помощью к «силам ада» Вавилов пишет в стихотворении от 26 сентября 1910 г.: «В жизни двух путей мне нету // Иль к науке, или в Лету // Улетать // Стать собой давно уж надо // Хоть пришлось б все силы ада // Вызывать». Здесь «силы ада» скорее расхожий поэтический штамп. Но есть записи, в которых и в прямом смысле, не иносказательно, Вавилов размышляет о чертях и тому подобной сказочной нечисти. «Сначала (лет до 13–14) твердо знал то, что вложено в голову дома мамой, нянькой. Бог, черти, ведьмы, другие люди, весь мир (все довольно просто и вполне естественно). Затем (14–22 года) разрушение этого мира…» (31 июля 1947). «Сначала мир полон духовного. Бог, черти, лешие, все живое, мир дышит, в нем опасно, но радостно жить» (22 сентября 1947). Уже будучи 24-летним, он пишет: «Дорога длинная и ночная, в лесах и болотах чудится всякая чертовщина, и, ей Богу, жаль, что ее, кажется, нет da vero[544]. Куда бы веселее, загадочнее, чудеснее стало в мире [при наличии] хотя бы самого завалящего лешего» (31 октября 1915). 16 ноября 1916 г. Вавилов снова признается, что любит «всякую, даже наивную, чертовщину».