Волшебная, колдовская, сказочная атмосфера, по всей видимости, облегчала ускользание сознания Вавилова в выдуманный мир – «Иногда кажется, что такая „Спящая красавица“ с феями, кавалерами, котом в сапогах, мальчиком-с-пальчик, людоедом и гипнотизирующей музыкой и есть настоящее, а прочее – неотвязчивый сон» (9 января 1949). Сюжеты картин частной мини-коллекции для медитаций – «эстетического иконостаса» – также уводили мысли Вавилова в сторону колдовских сказок: «Эти старые картины на стенах, написанные лет четыреста, триста, двести назад – живое колдовство. Совсем гофмановская атмосфера. ‹…› Милый гофмановский мир, в котором немного отдыхаю и забываюсь», – записал Вавилов 17 июня 1948 г. В июне 1948 г., на даче («Оторванность такая, словно принял какое-то зелье» – 20 июня 1948 г.) Вавилов зафиксировал сразу несколько мыслей/ощущений на грани магии и экзистенциализма. Одна из этих мыслей – о вторичности реальности по отношению к сознанию. «Жизнь – это все-таки сознание, впечатления, декорация. В некоторых рамках ее можно сделать по заказу, такой, какой хочется» (13 июня 1948). Достаточно допустить самую малую возможность того, что мир – это греза, чтобы стали мыслимы нематериалистические способы влиять сознанием на мир – колдовство. Вавиловская «схема созерцание и творчество» – сочетание медитативной созерцательности с душевной гиперактивностью – хорошо сочетается с таким мистическим отношением к миру. До практической магии – «„мистики“ с гнилью ее и гадостью» – Вавилов все же, кажется, не опустился, но на уровне его повседневного поведения обнаруживается несколько небольших странностей, которые можно при желании «срифмовать» с увлечением средневековой магией и прочей чертовщиной.