Миры, пришедшие на смену миру со сказочной нечистью, не нравились Вавилову.
Вот как об увлечении 25-летнего Вавилова «чертями и ведьмами» вспоминал его племянник (сын сестры Александры) А. Н. Ипатьев (1911–1969):
Светлый фон
«о Фаусте ученом, в мрачной келье // Вступающем с чертями в разговор»
«Мой Фауст был познанья раб и жрец // А дьявол лишь орудие познанья»
«Схема всякого „Фауста“ – великая Троица: Бог-Творец, Мефистофель-Creatur
, но взбунтовавшаяся, и Фауст тоже Creatur, но не бунтующая – малый Бог. Истинный Мефистофель – не враг Фауста, он только ищет в нем союзника. Вместо познания природы и Бога – Мефистофель старается внушить Фаусту бунт против того и другого ‹…› Бог затеял мир от скуки, но и сам мир стал скучен, и Мефистофель это прежде всего должен показать»
«силам ада»
«В жизни двух путей мне нету // Иль к науке, или в Лету // Улетать // Стать собой давно уж надо // Хоть пришлось б все силы ада // Вызывать».
«Сначала (лет до 13–14) твердо знал то, что вложено в голову дома мамой, нянькой. Бог, черти, ведьмы, другие люди, весь мир (все довольно просто и вполне естественно). Затем (14–22 года) разрушение этого мира…»
«Сначала мир полон духовного. Бог, черти, лешие, все живое, мир дышит, в нем опасно, но радостно жить»
«Дорога длинная и ночная, в лесах и болотах чудится всякая чертовщина, и, ей Богу, жаль, что ее, кажется, нет da vero
. Куда бы веселее, загадочнее, чудеснее стало в мире
хотя бы самого завалящего лешего»
«всякую, даже наивную, чертовщину».