Биографии и МемуарыГрезы президента. Из личных дневников академика С. И. Вавиловастр 463
Светлый фон
ясно, что с ранних лет тяготело „созерцание и творчество“ и не было интереса к жизни. // Страшно, однако, понимать себя только на закате» «Я физик – всегда был фантастом и метафизиком. Вспомнить только мои детские „заветы“ с Богом, алхимию и всякую чертовщину» «почему-то вникал в печатные церковные проповеди, брошюровал их, занимался „алхимией“ на основе брокарного мыла» «…всю жизнь тянет к одному, лет с восьми. Фауст, алхимическая игра с колбами…»

Интересом к магии и всем прочим, «что в его натуре иррационально, поэтично и мистично», Вавилов, вероятнее всего, был обязан – через мать, няню и «чудесные» книжки – волшебным детским сказкам.

«Была у меня няня Аксинья Семеновна, старушка. ‹…› Нас она любила, и мы ее любили. ‹…› Рассказывала сказки и страсти. До сих пор помню сон, видел ад с чертями. Сочетание зрелища топящейся дровами печи, старой иконы и Аксиньиных рассказов» ([Франк, 1991], с. 99). «Раскапывая сейчас свою память, ясно вижу, что с ранних лет меня тянула романтика. Сначала черти на иконах, потом сказки Афанасьева с бесконечными вариантами на тему Вия, потом жуткая чертовщина польских сказок[549]. Это была совсем не религиозность, а какая-то специфическая симпатия к бабе-яге, лешим и пр., как бывает симпатия к кошкам и собакам. Это осталось на всю жизнь. И до сих пор тянут Гофман, немецкие романтики и романтика русских сказок. Смысла этого до сих пор не понял, но думаю, что смысл имеется» (там же, с. 104).

«Была у меня няня Аксинья Семеновна, старушка. ‹…› Нас она любила, и мы ее любили. ‹…› Рассказывала сказки и страсти. До сих пор помню сон, видел ад с чертями. Сочетание зрелища топящейся дровами печи, старой иконы и Аксиньиных рассказов» «Раскапывая сейчас свою память, ясно вижу, что с ранних лет меня тянула романтика. Сначала черти на иконах, потом сказки Афанасьева с бесконечными вариантами на тему Вия, потом жуткая чертовщина польских сказок . Это была совсем не религиозность, а какая-то специфическая симпатия к бабе-яге, лешим и пр., как бывает симпатия к кошкам и собакам. Это осталось на всю жизнь. И до сих пор тянут Гофман, немецкие романтики и романтика русских сказок. Смысла этого до сих пор не понял, но думаю, что смысл имеется»

Кроме детских игр в алхимию и «специфической симпатии» к чертям, у вавиловского «фаустизма» обнаруживается и совершенно конкретный ранний сказочный источник. В воспоминаниях о детстве 59-летний академик Вавилов среди других «подарков матушки» на именины (сказок Афанасьева и «польских сказок с большой чертовщиной») особо выделяет «Аладдина и волшебную лампу»[550] – «маленькую книжку с кунстштюком: за ленточку можно было раскрыть эффектный пиршественный зал» ([Франк, 1991], с. 103). Вавилов упоминает эту книгу и в дневнике (только что процитированная запись 1942 г. о «любви к „чудесным“ книжкам – вроде „Волшебной лампы Аладдина“»). Дважды (!) – 19 марта и 24 мая 1944 г. – он смотрит знаменитый фильм об Аладдине. «В кино второй раз „Багдадский вор“ с Джаффаром, Джинны. А все-таки воспоминание об Аладдине и волшебной лампе сильнее, сложнее и магичнее этого цветного шедевра» (24 мая 1944). Вряд ли фигурирующая в сказке лампа (источник света) повлияла на то, что мальчик Вавилов стал именно оптиком. Но сюжетный ход с подчинением своей воле джинна, могущественного злого духа, полностью совпадает с сюжетом легенды о средневековом чернокнижнике.