Но, несмотря на хандру, Михаил Иванович много сочинял, мелодии лились как из рога изобилия. Глинка подгонял Ширкова с либретто — нужны тексты для IV и V актов. «Никогда я столько не писал и никогда еще не чувствовал подобного вдохновения»[373], — отправлял он ему весточку.

Мысли об опере занимали его настолько, что он решил вернуться в ненавистный Петербург, «но не для пагубных наслаждений разврата», как он заверял Ширкова. Он знал, что театр уже ждет начала репетиций новой оперы, о которой слухи ходили с 1837 года. «Никогда обстоятельства не были благоприятнее — театр весь к моим услугам, и я могу разучивать и пробовать написанное по желанию» и все высказывают «ревностное содействие», — сообщал он либреттисту[374].

Так, не прожив и одного месяца в Новоспасском, он вскоре возвратился в Петербург. По дороге он простыл. Всю ночь в лихорадочном состоянии ему мерещились страшные сцены с Наиной и карликом из «Руслана и Людмилы». В Петербурге он поселился у Кукольников, в доме Мерца, больше ему ехать было некуда, да и денег на съем квартиры неоткуда взять. Он был до того слаб, что Платон Кукольник со слугой Яковом по лестнице его вносили на руках. Соблюдая данное матушке обещание по поводу денег, он жил экономно. Кукольник обеспечивал всех пропитанием. Глинка приносил на общий стол соленья, масло, ветчину, колбасы, которые присылали из Новоспасского. Особенно всем полюбились индюки и гуси. Он прожил с «братией» до февраля 1841 года.

Через месяц он сообщал маменьке: «Хотя в сердце несколько и пусто, зато музыка несказанно меня утешает»[375].

Вместо работы над оперой «Руслан и Людмила» Глинка увлекся новой трагедией Кукольника «Князь Холмский» о событиях в Пскове XV века^{380}. Для ее премьеры он написал увертюру и четыре антракта, то есть оркестровые номера перед каждым действием, рисующие настроение и атмосферу предстоящего. Глинка был доволен результатом. Он понимал, что произошел новый поворот в его творчестве — к симфонической музыке. 30 сентября 1841 года состоялась премьера. Спектакль, как и музыка Глинки, не получил внимания публики и прессы, что расстроило авторов. Целых 17 лет после первого неудачного исполнения это творение Глинки не звучало на концертной эстраде. И сегодня, несмотря на высокое качество сочинения, оно находится в забвении^{381}.

Свое поведение Глинка оценивал как среднее. В письме другу Ширкову он как будто исповедовался: «Поведение мое (тебе, как другу, истинно меня любящему, считаю некоторым образом обязанным отчетом) не так хорошо, как бы ты желал, но и не так дурно, как ты воображаешь». Он ощущал свою жизнь бесцветной, хотя и пытался скрасить ее «ласками, угощениями, дружбой и рассеянностью столичной жизни»[376].