Честь и достоинство были для него превыше всего, даже собственных чувств. Романтик Глинка теперь везде и во всем видел разочарование.

— Если бы моя подруга была одна на свете, то все кончилось бы счастливо! — размышлял он. — Я достаточно знаю законы света, чтобы суметь устроить все лучшим образом. Но… У нее бесчисленная родня! Счастье невозможно.

Ему казалось, что весь мир восстал против него. Не было ни единой души рядом, которая бы сочувствовала ему. Степановы и «братия» Кукольника казались ему неспособными на тонкие переживания. Их пирушки теперь вызывали стыд и вину. Мне «не с кем разделить горя — приятелей много, но они склонны издеваться над моими страданиями, нежели понимать или утешать меня»[387], — сообщал он Ширкову в это время.

После письма Екатерины он видел единственное спасение в зарубежной поездке, гарантирующей душевное спокойствие, хороший теплый климат и свободное время для окончания оперы. «Для меня теперь не может быть счастия в России — вспомните мою судьбу»[388], — сообщал он матушке.

В это время он размышлял о русском обществе. В своем несчастии он все чаще и чаще винил соотечественников, связанных «по рукам и ногам» предрассудками. Они любят судачить о делах соседей и родственников, обсуждать, давать советы и стращать. Ему мерещились заговоры и бесконечные сплетни. В этом-то и было главное отличие, считал композитор, от зарубежной жизни, где сосед соседа не знает.

Он говорил сам себе:

— Судьба изменила мой характер. Я стал подозрителен и недоверчив к людям[389]. Сплетнями занимаются все в этой гадкой стране — и светское общество, и дурно воспитанные люди. А ханжей здесь! О ужас! Их почитают как святых!

— Кому какое дело до моей личной жизни?! — спрашивал он Степановых.

Даже любимая сестра Мари его осуждала за неблагора-зумный образ жизни, за посещение странных компаний и ночных посиделок[390].

— О, эти родственники, родственники, — метался он ночью в бессоннице. — Вот бич всех чувствительных людей. Мое решение принято — никаких больше связей здесь. Я уже достаточно всего натерпелся, с меня довольно! Им удалось отнять у меня все, даже святой восторг перед моим искусством — мое последнее прибежище[391].

Сестра Мари и ее муж Дмитрий Стунеев продолжали передавать Евгении Андреевне всевозможные слухи. Глинка неоднократно повторял:

— Эх, эти Стунеевы! Они всегда имели пагубное влияние на мою судьбу.

Дмитрий Степанович настаивал, чтобы Глинка написал духовное завещание. На что Мишель ему с удивлением отвечал:

— Помилуйте! Но ведь я еще жив и даже не при смерти!