— Mon chér, ты, наверное, используешь киноварь в своих красках?

— Конечно, — ответил Степанов, — и не только киноварь, но и другие ядовитые вещества. А тебе зачем это?

— Я лечусь гомеопатией, и всякие ядовитые частицы очень действуют на меня и мои нервы. Убери свои краски подальше.

Степанов исполнил его желание[378].

Его опять поселили в зловещей комнате Петра. Вернулись страшные сновидения. Когда ночью кареты своими фонарями освещали комнату, то чудовища, скелеты и мертвые головы мелькали одна за другой, как будто пускались в страшный дьявольский пляс.

Вплоть до конца марта 1841 года поездка в Париж то намечалась, то откладывалась. Глинка не мог ничего решить. Вроде бы нужно ехать, так как вокруг все «еще слишком живо, и тысячи предметов, возобновляя страдания и утраченные радости, не дают душе моей успокоиться»[379]. К тому же жители Петербурга кажутся ему неспособными к искусствам, в них нет тяги к красоте такой, как это он наблюдал в Европе, особенно в Италии. Там даже снеговиков, в редкие случаи снегопада, лепили с невероятным изяществом и превращали их в произведения искусства.

Он считал, что «невозможно моему нежному сердцу существовать в одиночестве». Он откровенно писал матери, давая «исповедь сердца», о потребности быть любимым, пусть даже девушками неблагородного происхождения: хотя сердце «предано вам беспредельно, но все еще остался в нем уголок и для другого отрадного чувства, и весьма не желал бы я, чтобы этим сердцем овладела какая-нибудь иностранка»[380].

Но Глинка все же не мог себя заставить собраться в путешествие. Он пытался сочинять. Приходивший к ним доктор Садовский как-то наблюдал за его творческим процессом. Композитор двигался по комнате, подходил к фортепиано, брал несколько аккордов и записывал на партитурную бумагу. Опять ходил и опять записывал. Вскоре он лег на кушетку и стал жаловаться доктору на боль и усталость.

Но доктор в конце заключил:

— Отодрать бы тебя, братец, лучше бы писал.

Часто к ним заходил Карл Брюллов, так же как и Глинка, ставший изгоем общества. В 1839 году Брюллов подал документы на развод, прожив в браке всего месяц. Свет был полон сплетен. Оба творца сблизились на фоне общего несчастья.

Роман в письмах

Роман в письмах

Между Керн и Глинкой возобновилась интенсивная переписка. Пережив прежние размолвки, они говорили о чувствах, которые никогда не пройдут^{384}. Они убеждали себя, что нужно ждать. К этому призывала их и Евгения Андреевна.

Она уговаривала сына:

— Нужно действовать неспешно. Вот уж и самый лютый враг вашей любви — генерал Керн — умер. Бог вам в помощь.