Глинка иногда до того был восторжен во время пения, что доводил себя до слез, а заодно и всех окружающих. Михаилу Гедеонову нравилось новое творение друга. Он помог в составлении бумаги-представления для Гедеонова-старшего, зная его требования к постановкам. Директор Императорских театров рассматривал любой новый проект с точки зрения рентабельности. И хотя Глинка был в обиде на него за расчетливость, считая его «не способным к искусствам», но отдал должное его ответу. Решение о принятии оперы пришло незамедлительно.
— Постановка будет самой блистательной и роскошной, — заявил Гедеонов.
Согласно сохранившимся письмам, Гедеонов-младший попросил, чтобы Глинка посвятил свою новую оперу ему. Глинка согласился, видя его искреннее участие и помощь{393}. «Эта дипломатическая мера согласна с чувствами»[421], — сообщал он другу.
Опера на службе театра
Опера на службе театра
Как показывают документы, сам Глинка был настроен более прагматично. В «Записках» он указывал, что довел партитуру до того момента, когда «нельзя было дописывать немногого оставшегося без сценических соображений и содействия декоратора и балетмейстера»[422]. Глинка понимал, что опера, как жанр синтетический, не существует в виде единого законченного неизменного текста, то есть инварианта. Великие оперы Беллини и Доницетти, на репетициях и премьерах которых он присутствовал в Италии, также менялись при постановках. Глинка был готов к сценическим правкам[423], но пытался найти компромисс между законами сцены, порядками театра, планами любимых примадонн, протеже высших лиц и своим замыслом.
Понимая, что конфликтовать бесполезно, да такой подход был и не свойствен его характеру, Глинка пытался решить художественные задачи с помощью… хорошего обеда и отменного вина. Так он налаживал отношения все с тем же посредственным балетмейстером Титюсом, которого считал «человеком весьма ограниченных способностей»[424]. Летом 1842 года он заказал французские блюда из ресторана «Гранд» и собрал в театре по этому поводу друзей — двух Гедеоновых, Константина Булгакова, создающего всегда приятную обстановку легкой остроумной беседой, и Павла Каменского, служившего переводчиком в канцелярии директора театров. На последнего возлагалась большая ответственность: представить консервативному Титюсу новый танец — Лезгинку для IV действия в серии восточных танцев, которая должна была привнести тот самый «couleur locale», то есть своеобразие и экзотизм местности, которые так любили романтики и публика. В конце обеда, после приятного вина, возымевшего свое расслабляющее действие, Каменский проплясал лезгинку.