У Руссо он читал: «В вечном противоречии с самим собою, в вечном колебании между своими наклонностями и обязанностями, он не будет ни человеком, ни гражданином, он будет негодным и для себя, и для других. Это будет один из людей нашего времени, француз, англичанин, буржуа, — т. е. ничего не будет»[638]. Горькие мысли завладели им: он размышлял о том, что у него нет семьи, нет детей, которых он очень любил. Часто, гуляя по Парижу, он наблюдал за малышами на улице, за счастливыми парами. Он мечтал сейчас о простом семейном счастье, но понимал, что он не предназначен для этого. Опять причины этому он находил у Руссо, который писал: «Дети, удаленные, разбросанные по пансионам, по монастырям и коллежам, перенесут в другое место любовь к родительскому дому или, лучше сказать, вынесут оттуда привычку ни к чему не быть привязанными»[639].

Пытаясь помочь брату и вывести его из очередного приступа хандры, Шестакова старается воплотить в жизнь его мечты о домике с садом. Она предложила поселиться в Царском Селе, которое лучше всего отвечало требованиям Глинки. Тот нашел идею превосходной — рядом железная дорога, легко и быстро добраться до Петербурга, в 7–10 минутах Павловск, предлагающий в хорошую погоду массу развлечений. На это накладывались приятные воспоминания о прошлом — здесь он хорошо проводил время в семье княгини Хованской, его принимали «как родного сына», позже рассказывал в «Записках» композитор.

К домику с садом было еще много условий: чтобы он находился не в низине, а на сухой возвышенности, чтобы для композитора предназначались отдельные спальня и кабинет, а рядом была комната для птиц. Птичья комната разделяла бы его спальню от Педрушиной, который по утрам издавал много шуму — занимался механическими упражнениями — «чистил, пилил и скоблил», что раздражало нервы и слух Глинки.

В конце 1853 года он писал Дубровскому, окончательно разочаровавшись в Париже: «Вместо веселой и поэтической Андалузии я нахожусь в самом отвратительном городе, в особенности для художника»; «Парижанки хотя без души, но милы и приветливы (в роде полек), парижанин же самец есть самое отвратительное животное (animal) в мире»[640], — считал он. Глинка писал: «Скоро надеюсь вырваться из этого проклятого Вавилона»[641]. Такое впечатление от столицы усиливалось потому, что в период Крымской войны в Париж приезжали многие из стран-союзников Франции — англичане, выходцы из Османской империи и другие…

После официального объявления войны России Глинка с доном Педро 4 апреля/23 марта 1854 года без сожаления покинул Париж^{501}.