— На это моего согласия нет[644].

Сейчас ему, поглощенному новыми впечатлениями, казалось, что перед ним открывается новое направление в музыке, подсказанное творчеством Глюка.

Глава пятнадцатая. Возвращение «Блудного сына» (1854–1856)

Глава пятнадцатая. Возвращение «Блудного сына» (1854–1856)

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Приезд в Петербург весной 1854 года Глинка ощущал как возвращение блудного сына из «бусурманских мест»[645]. Охватившая его тоска по родине — это, как оценивал он, «наказание Господа», который его «направлял на истинный путь»[646]. Окончание скитальничества и жизнь в родной земле теперь были пределом его мечтаний.

Но, возвратившись, он ощутил скрытую (а иногда и открытую) критику со стороны современников. Некоторые знакомые полагали, что Глинка исписался, что он уже больше не сможет ничего сделать. Как вспоминал Арнольд, он «душевно и телесно был уже окончательно расстроен»[647]. Даргомыжский писал об окончании его «художественного поприща» и даже пророчил его дальнейшую деятельность в качестве музыкального критика, что должно было принести пользу искусству[648]. Молодежь считала его внешний имидж непривлекательным. Павел Ковалевский вспоминал: «Бедный больной и вообще-то теперь почти ничего и никого не мог терпеть. Он и самого себя выносил с трудом; тяготился известностью, почти обижался, когда в нем видели не Михаила Ивановича, а композитора, и сердился, когда заговаривали об его сочинениях»[649]. В воспоминаниях племянницы композитора, Юлии Бер-Стунеевой, рисуется портрет человека доброго, но безвольного: «…необычайной доброты, слабой воли, подпадавший быстро под чье-нибудь влияние…»; «Кукольники на него влияли так же сильно, как и дон Пед-ро. В житейском обиходе он был непрактичным в высшей степени: не знал счета деньгам, не знал, как устроить себя лучше, и все отдавал в руки других»[650].

Эту точку зрения поддерживали и в советской литературе: два с лишним года в Петербурге назывались этапом творческой инертности Глинки. Ее причины находили в «дурном самочувствии» и «болезненной раздражительности»[651].

Другую точку зрения высказывал Владимир Стасов. Он считал, что Глинка переживал новый творческий этап, чувствуя в себе новые силы, и с самого приезда не оставался в праздности.

Очевидно, что истина лежит где-то посередине. В последние годы Глинка все более критикует свет, поведение людей, современное искусство и особенно прессу. Его «мимозность» (он даже письма теперь подписывал «Мимозой») затмевает все другие качества, например, артистичность, желание петь и играть свои произведения в салонах. Постоянно хлопоча об исполнении своей музыки, он не присутствовал на премьерах своих сочинений, сторонясь широкой публики, которую все так же называл «оранг-утангами»[652].