А как показана в фильме «Зоя» Л. Арнштама жизнь юной героини, оборванная фашистской петлей! На каком широком, светлом и гуманном фоне советской действительности росла и формировалась эта девушка. Как органично вплетена жизнь страны в то светлое и большое, что воспитало чувства, характер и миропонимание этой бесстрашной молодой патриотки Родины.

Сила нашего искусства, с одной стороны, заключается во внимательном наблюдении за жизнью человека, за всеми тончайшими изгибами его психологии, с другой – в прекрасном знании действительности, во всей ее широте и многообразии.

Надо, как говорил А. П. Довженко, «делать картину двумя кистями – большой и малой».

Большая – это жизнь, эпоха, дыхание времени. Малая – тонкость чувств, глубина психологии. Умелым сочетанием большой и малой кистей можно создать кинопроизведение гораздо большей силы, чем пользуясь каждой из них в отдельности.

Приведенные мной примеры говорят о том, что в тех случаях, когда жизнь, ломая привычные каноны жанра и драматургии, волей авторов властно вторгается в произведение, когда авторы, раздвигая рамки «камерности», стремятся передать атмосферу времени, доводя мысль до поэтического звучания и обобщения, – там жизнь сама многое досказывает, наделяя героев более глубокими и правдивыми чертами, и фильм становится созвучен эпохе.

Для этого надо смелей нарушать привычные формы наших картин, привлекая все средства выразительности, вплоть до использования документальных кадров хроники, надо искать новые решения, которые бы помогли полнее, ярче и глубже отразить современность.

Да, бесспорно, делать современные фильмы бывало сложно и трудно, а иногда даже просто рискованно… Да, да, я не оговорился – рискованно! Это я прекрасно знаю по себе, по своему опыту создания пятнадцати современных картин!

Всегда легче делать фильмы о том, что за десятилетия отстоялось, проверилось, о чем уже написаны книги…

И все же только в работе над современным фильмом растет, мужает и закаляется советский кинорежиссер.

«Кубанские казаки»

Только здесь он становится настоящим творцом, а не интерпретатором чего-то уже давно написанного и кем-то хорошо проанализированного.

Только режиссер современных кинокартин может получить наивысшее творческое удовлетворение – ибо то, что он увидел в жизни своего народа (а не в книге и не на далеком расстоянии), он сумел сам, глубоко осмыслив, своим мастерством превратить в художественное произведение.

И какая же большая радость ждет режиссера, если народ, увидев в его произведении себя, свои дела, свои лучшие думы, взволнованно скажет ему: «Спасибо, друг!»

О Ф. М. Достоевском

О Ф. М. Достоевском

Последними работами И. А. Пырьева в кино были экранизации произведений Ф. М. Достоевского. В предисловии к литературному сценарию «Братья Карамазовы» Пырьев писал:

«Творчество великого русского писателя Федора Достоевского вот уже более чем три четверти века служит предметом страстных споров, глубокого изучения, восторженного преклонения и подражания лучшим художникам слова многих стран. О его жизни и его произведениях написано много самых разнообразных и резко противоречивых книг. Романы и повести его до сих пор переиздаются большими тиражами и с огромным интересом читаются почти во всех странах мира.

Лично мне Ф. М. Достоевский особенно дорог, я испытываю давнее и стойкое пристрастие к нему как писателю исключительному и по художественной силе, и по трагической судьбе. При чтении его произведений мне неизменно передается заложенная в них трепетная взволнованность, достигающая в иные моменты огромного напряжения страсти. При всем том я, разумеется, всегда видел, что за этой любимой мною стороной творчества Достоевского скрывается другая, воплощающая реакционные, болезненные, упадочные черты его таланта… И я не раз задумывался над тем, в какой мере органична связь между ними? Обязательно ли объединять Достоевского с «достоевщиной»?

Для меня этот вопрос не был абстрактным, теоретическим.

Я должен был на него ответить, так как собирался экранизировать «Идиота», и мне было необходимо решить, имею ли я право, работая над экранизацией этого романа, предать забвению то, что уже осуждено временем и ходом истории?

Найти ответ было нелегко. Но это не исчерпывало всех трудностей. Одну из них сформулировал сам Достоевский. Он писал: «Есть какая-то тайна искусства, по которой эпическая форма никогда не найдет себе соответствия в драматургической».

В этой выдержке из письма Ф. М. Достоевского речь шла об инсценировке «Преступления и наказания». Но для меня она звучала как предупреждение о больших трудностях, которые ждут меня на пути успешной экранизации романа «Идиот». Однако несколькими строками ниже содержалось нечто более обнадеживающее. Достоевский признавал, что переделка романа в драму все же возможна. Но для этого требовалось, «взяв первоначальную мысль, совершенно изменить сюжет…». Возникает вопрос, на чем основывался такой вывод? Оснований, думается мне, два. Во-первых, ограниченная емкость драмы сравнительно с обширной территорией романа влечет за собой его резкое сокращение. Во-вторых, территориальная утрата может быть до известной степени возмещена напряженной действенностью драмы и другими ее специфическими свойствами. Отсюда – неизбежные изменения сюжета и отсечение второстепенных линий.

Достоевский не только признавал законность всего этого, но призывал к ним, понимая, что нужно прежде всего стремиться сохранить в инсценировке мысль, а не сюжет. Итак, экранизируя Достоевского, можно отбирать в качестве главного, основного, его трепетный, страстный, ненавидящий и горестный протест против социальных уродств буржуазно-помещичьего уклада и глубокого всечеловеческого «сострадания» к униженным и оскорбленным этим строем. Тогда второстепенным, не вмещающимся в объем фильма, окажется психологическое углубление в области болезней духа и тела. Но можно, наоборот, «достоевщину» считать в фильме главным, и тогда в нем не найдется места для воплощения социального смысла романа. Я говорю можно, – потому что в искусстве ничего нельзя запретить. Но это не значит, что обе трактовки художественно равноправны.

Первая – исходит из того, что характерно для писателя, выпрямившегося во весь рост, ищущего и находящего опору в великих традициях демократизма, народности, гуманистического сочувствия человеку. Вторая же трактовка – для советских людей, во всяком случае, и не только для них, а для каждого честного прогрессивного человека любой страны земного шара – всегда будет звучать как вольное или невольное одобрение нравственных увечий, нанесенных самодержавием одному из крупнейших писателей мира. Все это не означает, разумеется, что из Достоевского надо делать Бальзака, как бы ни был значителен в его произведениях элемент социальный. Тем более нельзя из боязни перейти грань углубления в психологию, педалировать бытовую сторону романа, превращая его автора в Островского. Достоевский не бытописатель. Изображение жизни не существовало для него вне оценки ее с открытых нравственно-этических позиций. Как правило, его персонажи – положительные или отрицательные – со страстью стремятся определить свое положение в мире, требовательно оценивают свои жизненные цели, горячо полемизируют друг с другом, неизменно затрагивают темы, которые волнуют мыслящего человека, заставляют пристально вглядываться в жизнь и смело решать поставленные ею проблемы.

В работе над экранизацией романа «Братья Карамазовы» я в основном придерживался того же принципа, что при экранизации «Идиота». Причем должен признаться, что это была более трудная задача. «Карамазовы» – одно из самых сложных произведений Достоевского. В художественном смысле этот роман, как мне кажется, глубже всех предшествующих его произведений. Здесь достигнута высшая напряженность композиций, и все основные персонажи взяты в пределе, в крайности, в острейшем выражении страстей и чувств человеческих. Но в своем содержании роман, как известно, полон глубоких противоречий, наряду с реакционно-аскетической идеей в нем существуют близкие воззрению нашего современника и передовые, гуманистические тенденции. Вследствие этого мне пришлось не только сокращать (ради емкости будущего фильма) некоторые сюжетные линии, не только убирать церковный мистицизм и освобождаться от излишней болезненности и патологии, но и произвести некое идейное переосмысливание романа.

Я прекрасно понимаю все гигантские сложности воплощения романа «Братья Карамазовы» в кинематографическое произведение. Но, мне думается, опыт создания мной «Идиота» и «Белых ночей», а также помощь, советы и дружеская поддержка в этом трудном и благородном деле моих товарищей по творческому объединению помогут мне, в конечном итоге, создать еще один фильм по великому творению нашего гениального писателя, о котором А. М. Горький на Первом всесоюзном съезде советских писателей сказал, что «талант его равен может быть только Шекспиру…».

В экспликации к режиссерскому сценарию фильма «Братья Карамазовы» Иван Александрович снова возвращается к объяснению своей интерпретации творчества Ф. М. Достоевского.

Говоря о героях писателя, он пишет:

«…Они ищут ответа на «проклятые вопросы» не только в себе, в своей душе, но прежде всего в душе рядом стоящего. Они почти никогда не верят своему собеседнику на слово, а проверяют, допытываются, спорят, стараясь понять тайну тайных его. Связанные друг с другом сетью уклончивых, недосказанных мыслей, скрытых мотивов, они жадно любопытствуют, какое «верую» исповедует их партнер.