Диалог Достоевского всегда полон действия и напряжения. Автор дает своим героям полную свободу голосов, предоставляя каждому из них обосновать и отстаивать свою точку зрения. Герои его так убежденно, яростно и аргументально спорят друг с другом, приводя зачастую примеры один парадоксальнее другого, острые, неожиданные, что порой теряешься, не зная, кому из них поверить. Можно запутаться в извивах и противоречиях, раздирающих героев Достоевского. Можно потерять представление о добре и зле, о чести и бесчестии, о правдивом и ложном: тогда экранизировать роман опасно и вредно.

Вопреки утверждениям некоторых западных теоретиков литературы, Достоевский не любуется сам и не зовет любоваться изломом человеческой души, ее странностью и патологичностью. Он реалист. Реалист, как он сам говорил, «в высшем смысле». Его произведения построены на подлинных, конкретных фактах действительности, с возведением их могучей силой его таланта к широким художественным, философским обобщениям. «Для меня, – писал он в своих дневниках, – очень важно, где это было, когда, на каком фоне. Был ли начищен паркет, пахли ли цветы, текла ли крыша…»

Пройдя через мнимую смертную казнь, через ужасы каторги, познав жизнь на самом дне, Достоевский, как никто, был тесно связан со своими героями. Его кровь течет в их жилах. Он сам страдает вместе со своими героями, сам живет их жизнью и мучается их муками. И нужно уметь услышать его глубокое сострадание к «униженным и оскорбленным» скрытое в его романах, нужно суметь уловить тягу писателя к нравственному, чистому и прогрессивному в человеке. Нужно открыть нашему зрителю, кого он любил, кого ненавидел, во что верил и чему поклонялся. Вот почему мы не приемлем «достоевщины», которую так ценят и которой восхищаются буржуазные теоретики и писатели. Из слабых сторон творчества Достоевского они сотворили себе кумира и стараются всемерно подражать ему.

Можем ли мы по этой причине отречься от нашего великого писателя и отдать его нашим идейным противникам, которые, кстати, по-своему и в своих интересах уже неоднократно экранизировали его романы и продолжают это делать поныне? Не будет ли это неким предательством его памяти? И не наша ли святая обязанность самим сказать о нем нашему народу правду? Самим разобраться, где, в силу расщепленности и подавленности самодержавием его духа, ему приходилось клеветать и отдаваться во власть самоистязания и мучительства, а где он писал о своем времени правду, гневную правду.

Надо не знать историю России, быть глухим и слепым, чтобы не расслышать, не увидеть почти во всех произведениях Достоевского огромной, всепокоряющей любви к родине и его неустанное стремление к высоким общественным идеалам. Правда, творчество его как публициста и проповедника полно противоречий, ошибочных, а зачастую даже реакционных воззрений, но, несмотря на это, в каждом из его романов мы чувствуем чуткое сердце художника, тоску и мучительную боль за маленького, простого, обездоленного человека, взятого в тиски социальной несправедливости, проникнутого жгучей ненавистью и протестом против надвигающегося капитализма.

Не знаю, как для кого, но для меня самое главное в творчестве Достоевского – это огромное, необъятное стремление жить. Это страстное, непобедимое стремление делает его великим художником.

Россия наша рисовалась ему как неделимая безмерная душа, как океан необъятных противоречий. Но именно она, плетущаяся в то время в хвосте цивилизации Запада, представлялась ему как наиболее здоровая и способная дать всему миру нечто новое и великое.

Мысли о Достоевском прочно вошли в жизнь И. Пырьева.

Является ли эпоха Достоевского уже мертвой и прошлой для нашего времени? На этот вопрос лучше всего, как мне думается, ответил А. В. Луначарский в одной из своих статей о творчестве Достоевского, написанной им в 1931 году. «Для здоровой же части нашего общества, – писал он, – прежде всего для пролетариата, Достоевский интересен, с одной стороны, как гигантский памятник весьма важной в нашей истории эпохе, как своеобразный, но великий мастер взволнованного изложения и острого анализа и, наконец, как выразитель настроений распада и сомнений, на которые здоровые элементы нашего общества не должны закрывать глаза, поскольку им приходится и теперь жить бок о бок с «достоевщиной» своих общественных спутников…»

А разве сейчас, когда мы успешно строим светлое будущее, можно уже утверждать, что наше общество полностью спасено от «спутников достоевщины»?

Разве бок о бок с нами не живут еще старые мещанские предрассудки и наследия векового прошлого? Разве у нас нет своих смердяковых, нет «карамазовщины» и людей, которые, подобно Ивану Карамазову, считают своей житейской формулой «все дозволено».

«Братья Карамазовы» – это наша третья экранизация Достоевского, в ней Мы, в основном, придерживаемся того же принципа, что при экранизации «Идиота». Причем нужно сознаться, что нам предстоит несравненно более трудная задача.

«Карамазовы» – обширный, многоплановый, философский роман, одно из самых сложных произведений Достоевского.

В художественном смысле этот роман глубже всех предшествующих. Здесь достигнута необычайная острота характеров, высшая напряженность композиции, трагизм страстей, пороков и вдохновений. В своем содержании роман этот, как известно, полон глубоких противоречий, наряду с реакционно-мистическими воззрениями автора, в нем существуют и близкие для нашего современника передовые, гуманистические тенденции. Вследствие этого нам пришлось не только сокращать (ради емкости будущего фильма) некоторые сюжетные линии романа, не только убирать его церковный мистицизм и освобождаться от излишней болезненности и патологии, но и произвести некое переосмысливание. Действие романа, как известно, строится на широком фоне различных слоев общества шестидесятых годов прошлого столетия. Это потребовало от нас тщательного изучения эпохи, быта, обстановки и внешнего вида людей того времени.

Содержание романа мы намерены выразить прежде всего через внутреннюю жизнь его основных персонажей. Не отрывая их от конкретной бытовой обстановки, мы намерены максимально приблизить к зрителю их душевные переживания.

Почти все герои «Карамазовых» взяты автором в самом пределе, в самой крайности и острейшем выражении их споров и чувств. Это потребует от исполнителей глубокого проникновения в мир образов, абсолютной веры в предлагаемые романом обстоятельства, искренней взволнованности и максимальной выразительности страстей и переживаний, разумеется, без выспренности, без ложной многозначительности модного в наши дни натуралистического «бормотания». Философско-психологические проблемы романа потребуют от актеров не только горячего, пылкого сердца, но и пытливого ума, и внутренней сдержанности, и умения слушать партнера (искать в нем «объект»), а главное играть – «глаза в глаза».

Глаза способны сказать иной раз больше, чем самая многословная тирада. В них может отразиться и тайный трепет скрытого волнения, и открытая страсть, и быстрая смена противоречивых настроений, и затаенная надежда, решимость, радость, страх.

Именно глаза, глаза актера должны стать в нашем фильме основным выразительным средством, призванным сообщить зрителю подлинную сущность мыслей, чувств и взаимоотношений персонажей.

Это потребует от главного оператора фильма тщательной, своеобразной работы над портретом исполнителей, особенно: над выразительностью их лиц и глаз.

И это же в какой-то степени должно определить стиль картины и форму ее изобразительного решения.

Не меньшее значение, чем глазам, мы придаем и слову, и будем добиваться от наших актеров живого, естественного ритма диалога и особой музыкальности их речи. Мы намерены до минимума сократить внешний показ происходящего, избегать по возможности длинных, многоплановых панорам и замысловатых ракурсов съемки. В этом случае от актеров мы будем требовать пластической выразительности, сдержанности их движений и весьма экономной жестикуляции.

В нашем фильме будут заняты актеры разных школ, разных направлений и даже (что самое сложное) разной квалификации и способностей. Режиссуре за весьма короткий срок надлежит помочь им играть не только в одной манере, но и на одном уровне, то есть создать из них единый, хорошо играющий ансамбль. Причем в понятие ансамбль мы думаем включить не только исполнителей основных ролей, но и эпизодических (которых в сценарии довольно много) и даже, возможно, исполнителей групповых и массовых сцен. Герой – эпизод – масса нередко составляют в картине одно неразрывное целое.

По этой причине каждого человека, могущего попасть в кадр, мы будем подбирать творчески, обращая особое внимание на его костюм, грим, и стремиться к тому, чтобы во время съемки его поведение было естественным и правдивым. Небрежный грим, костюм или неправильное поведение даже одного человека в массовке может нарушить и испортить впечатление самой прекрасной сцены. И наоборот, тщательно и хорошо подобранные исполнители групповых и массовых сцен во многом помогут игре основных героев и создадут в фильме необходимую атмосферу времени и единый образ народа.

Какой же будет наш фильм; цветной или черно-белый? Если обратиться к иллюстрациям изданий творчества Достоевского, то можно увидеть стремление всех художников решить их графическими средствами, то есть в гравюре. Очевидно, язык графики казался им наиболее верным для передачи суровой атмосферы произведений Достоевского.