— Это он утверждает.

— И я ему верю.

— Я вас понимаю. Наверное, на вашем месте я отреагировал бы так же. Но это дело невероятно сложное, и у меня ощущение, что мы все еще топчемся в самом начале. Возможно, Гильберт солгала, но у нее могла быть тысяча причин для этого. Может быть, она хотела отделаться от нас, потому что испугалась, вдруг мы обнаружим, что они не платят налоги.

— И поэтому убили Меллека?

— Разумеется, нет. Я только хочу заметить, что, обнаружив ложь, мы не обязательно отыщем правду, даже если будем полностью уверены в том, что ложь существует.

— Если Гильберт утверждает, что ИИИ не разрабатывает супервирус, и мы знаем, что она лжет, то мы знаем правду.

— Нет, нам она не известна. Я верю, что Гильберт оклеветала вас перед Хинтце, заявив о сексуальных домогательствах. Вы на такое не способны, я вас знаю. Но она могла сказать это по абсолютно иной причине. Кто знает, может быть, она вами увлеклась, а вы ее ненароком оттолкнули. Женщины на такое часто реагируют иррационально.

— Гильберт врала не единожды. Я по-прежнему считаю, что в этом институте происходит что-то неладное.

— Я согласен с вами, но, к сожалению, мало чем могу помочь. Я сейчас позвоню своему знакомому из разведки. Будем надеяться, он поможет.

— Спасибо.

* * *

Вернувшись в офис ОСГИ, Айзенберг застал Морани совершенно подавленной.

— Простите, господин главный комиссар! Я абсолютно уверена, что сделала запись.

— Я не сомневаюсь. Кто-то проник в ваш смартфон.

И тут он догадался, что заражен может быть не только смартфон Морани. Он достал свой телефон, внимательно осмотрел его, а затем выключил.

— Мы должны исходить из того, что электронные устройства, которыми мы пользуемся, контролируются извне. Вероятно, даже служебные телефоны. С этого момента мы не должны разговаривать о расследовании, если вблизи есть устройство сложнее кофе-машины.

— Разве директор полиции Хинтце не запретил нам вмешиваться в расследование? — спросил Йаап Клаузен.

— Запретил, — сказал Айзенберг. — Но он не мой непосредственный начальник. А даже если бы и был им, я как полицейский в первую очередь обязан служить закону. Никакие служебные предписания не остановят меня от расследования нарушений закона или от попыток мне в этом помешать.

— Звучит как неповиновение начальству.

— Может, и так.