Еще немного погодя поединок стал напоминать битву двух армий шумерского периода земной истории. На меня наступала тяжелая фаланга. Самые крепкие воины несли просторные щиты. На них были густо опущены копья, напоминающие поваленный лес. Впереди бежали «разогревающие» — лучники и пращники, которые перед началом рукопашной юркнули под щиты. Где-то позади гудели огромные барабаны.

Мои руки и ноги своевременно расщепились и тоже превратились в воинство: за экраном оказались возможными и такие цирковые фокусы. Ага, значит я теперь великий полководец.

Я построил своих бойцов клиновидными группами, которым легче было перемещаться по неровной местности и врезаться в фалангу, что превращалась на кочках из стройной прямой линии в извилистую и прерывистую. Во главе каждого клина стояли мощные воины с тяжелыми топорами для сокрушения щитов и щитоносцев. За ними двигались бойцы-меченосцы, на их широких плечах лежали копья тех рядов, что ломились сзади.

И воевал Урук с Уром. Гильгамеш, царь Урука, против Урукагины правителя Ура. Владычица Иштар против владыки Нингирсу.

Укрепились мощью святой владычицы и волей Энлиля солдаты Урука и, источая гневный жар из своих ноздрей, рассекли строй бойцов Урукагины, и гнали их, пораженных Ужасом, и отделяли головы от тел, и преследовали вдоль долины. Не ведая жалости, летели за врагом, как коршуны за куропатками, чтобы снискать благоволение богини. И покрылась долина телами, лишившимися жизненного тепла. Витязь великой Иштар, царь Гильгамеш, связал пленных локоть к локтю и предал в объятия Нергала всех до единого…

Чекисты-симбионты стали словно надутые теплым воздухом безобидные шарики. Одного моего дуновения хватило, чтобы их понесло прочь. До свиданья, дорогие, надеюсь больше никогда вас не увидеть.

В этот момент в головах умных животных возобладали такие мысли: поскорее домой, в объятия начальства, начальство все поймет и простит, начальство наградит и облобызает; великий бронзовый Феликс, сокрушитель сильных, владыка Лубянки, ждет их со своей верховной лаской.

Три получеловека свернули влево и проследовали мимо землянки. Наверное, они двигались туда, где кончается лес.

В полном изнеможении я сполз на дно своего окопа. В следующие три дня никто не появился, — ни так называемые враги, ни так называемые друзья. Все это время я только жрал, спал и выделял, стараясь не под себя. На четвертый день я поднялся. Вещмешки, которые я до того таскал довольно легко, показались мне набитыми шумерскими кирпичами. Я вынужден был бросить останки лани (на самом деле расстался с ней без сожаления, от бедняжки можно было завоняться самому). Переложил полегчавшие вещи на здоровое правое плечо, повесил пистолет-пулемет на ослабевшую убогую шею и двинулся вперед, напевая (про себя) «Выдь на Волгу». Конечно, предварительно, в целях маскировки забросал землей и ветками следы стоянки и помойки. Занимался этим для экономии сил по-собачьи, на четвереньках. А в первой же луже ознакомился со свом портретом, который нынче напоминал дурно исполненный натюрморт.